Благовещение

Время скачет. Пусть-пусть, а-ту, а-ту! Галопом по весне, зажмурившись до слез, держась за что попало, летишь и понимаешь – ты не против. Картинки повторяются как на маленькой юле: мятая голова после таблетки, бутерброды с сыром и кофе, часик в мастерской, душ, медитация в метро, обед на работе, встречаю, убираю, стираю, готовлю и ем ужин на работе, покупаю сигареты, метро, часик в мастерской, таблетка на ночь. Проект под стать моей новой жизни – слои надо обновлять минимум раз в двенадцать часов, очень удобно: покрываешь и упархиваешь, и когда вы снова встретитесь, будет время нового слоя. Сейчас закрывающий – ждём 36 часов. Тоже хорошо, можно наконец подмести стружку, смять пленку, смыть лаки, убрать переставить, сдвинуть, задвинуть, отложить, расставить. подготовить все, чтобы готовая работа увидела готовую к встрече с ней мастерскую. Я верю в неё, в эту рождающуюся работу. Не знаю, пройду ли я конкурс, но прошедший месяц подарил мне еще одно  колечко на профессиональном дереве меня. 

Все еще плачу иногда. Наглотаешься за день камешков разных, связанных с ней, может, день еще походишь, даже два, а потом ляжешь спать с таблеткой и вдруг внутри вот это. Можно много петушиться и говорить тут, дескать, плавали, известно – бывает, поплакай, подрочи, ложись. Но когда начинается, даже если знаешь и ждешь, никакого знания не хватит, чтобы это пережить спокойно. Взять и заплакать просто так не получается, и ты садишься как-то так, и думаешь о себе как-то так, и жмешь как-то так. Даже если вышло совсем чуть-чуть, становится легче, отпускает. Поворачиваешься, кладешь руку на кошку и потихоньку уходишь. 

Эта дурацкая открытка пришла и закрыла какие-либо иллюзии по отношению к себе и моему прошлому. Взгляд цеплялся по привычке за ящик, я чувствовал его нутром, но проходил проходил проходил. Пока однажды третьего дня я почему-то отправил мужиков с 13-го ехать одних, даже если мы помещались, и пошел заглянуть в эту щель. Конверт. Включил фонарик – конверт человеческий, неказенный, пухловатый. Ключа с собой не было, поэтому я поднялся, снял пальто, взял ключ и спустился. На конверте никаких опознавательных, а внутри линованная бумажка, исписанная от руки синими чернилами. Короткий такой момент. Подруга потом спрашивала, о чем я думал – подумал ли я, что это от неё? что там может быть? Я ответил, что совсем ничего не думал. Эти месяцы общения с почтовым ящиком стали больше телесной, физиологической вещью, чем какой-то мыслью. Я ждал и заглядывал и даже думал о почте от неё как животное, и чувствовал этот кусок металла на стене как ощущает на себе чужой взгляд кошка. Я открыл клапан и пробежался по бумажке. 

Кто такой Иисус Христос? 

Многие люди задаются таким вопросом. Иисус Христос – один из самых известных людей в истории. 

Когда Иисус жил на земле, то многие люди лично знали его. Слова этих людей записаны в Библии. Они объясняют, каким был Иисус Христос на самом деле. Во время крещения в воде Иордана Бог с губа помазал его святым духом…

Дальше – стих от Матфея 3:17 и еще несколько абзацев. 

Заканчивается текст на обороте листа так:

А почему Иисус Христос умер? 

Библия ясно отвечает и на этот вопрос. Если хотите знать больше, то для Вас есть бесплатный библейский курс по книге «Радуйтесь жизни сейчас и вечно». 

И электронная почта с пожеланием всего мне доброго. 

Ей бы понравился этот анекдот, если бы ей было представимо, что я все еще думаю о ней и допускаю простую мысль, что она может хотеть мне написать письмо. Не могу сказать, что этот короткий момент между увиденным и понятым меня как-то ощутимо ударил. Смешно мне тоже не было. Но когда я выпил таблетку и лег в кровать – внутри оказалось это. 

Новый проект мне кажется изящнее прошлых. В чем-то. А в чем-то беспощаднее. Мне проще годами плести пустоту из своих мыслей, чем быть таким искренним. Я все еще прячусь, но стенка между мной и другими утончается. Мой профессиональный вызов – не обрушивая всей конструкции сцены, сделать этот экран едва-едва заметным. Таким, что любой, кто осмелится посмотреть туда, увидит меня без кожи. Трюк замысла в том, что едва ли кто туда будет смотреть. Я верю, что когда-нибудь это произойдет, но ждать этого не могу себе позволить. Безнадежная немота. 

Я захожу в мастерскую. Она лежит на операционном столе – советском столе-книжке, – и претерпевает затвердение. Она оформляется. Завтра вечером мы встретимся, и она больше не будет моим переживанием – она станет работой, которую я сделал. И мы пойдем дальше. 

Мама в отчаянии. Занимать денег не у кого, да и даже если – отдавать не с чего. Попросила у меня денег на продукты - я отщипнул от моих трех оставшихся на карточке тысяч половину. Я поцеловал её и сказал, что мы что-нибудь придумаем, но на самом деле я ждал этого отчаяния. Она больнее меня задает себе вопросы, которые я думаю для неё. Мы дышим этим разговором последние месяцы, и воздух заканчивается. Ей что-то надо делать со своей жизнью, и никто кроме неё этого не сделает. Ей страшно и мучительно, но я не чувствую к этому никакого сочувствия. Это – её жизнь. Она сама и никто другой сделала её такой. Я мог бы быть совсем жестоким, если бы не валил все на Андрея. Я виню его в каждом пьяном смешке и пролитой слезе моей матери. Я не могу его простить. Я не могу простить его дочерей. Он сделал из своей жизни обстоятельство, и теперь это присходит с моей мамой. Это её выборы, но его я все равно простить не могу. Совершенно уверен, что люди уходят из жизни волей. То, что он решил не бороться, не смотря на то, что это было суть последовательным продолжением его поведения последних десяти лет, я считаю поступком, достойным благодарности. Пожалуй, единственным его таким поступком. Не знаю, о чем мы будем с ней говорить. Наверное, я попытаюсь понять, какой у нее юридический статус и жестко буду убеждать придумывать варианты вместе со старшей дочерью Андрея. Она взрослая, и это не моя жизнь. Какое чудовищное положение дел, что детям постоянно приходится напоминать себе об этом. Положение дел становится еще хуже, если подумать еще немного, ведь ты все равно должен что-то с этим делать. Андрей был эгоистом и сделал свою жизнь обломком обо всех нас, переломав множество возможностей моей – не его – семьи. 

Все это я отдам новому проекту. Черта с два мне станет легче, но это будет искусство, которое как перчатка сядет на мою безобразную злость и усталость от этой несправедливости, невежества, лени, малодушия и пьянства.   

Рекорды, С-41 и слабые игры

30.03

Не хватило 10 000 очков для прыжка выше головы. Игра шла очень хорошо – первым шаром я сделал почти сотню. Шло легко, непринужденно и, если бы я не знал, сколько я в нем практиковался, я бы решил, что здесь же была удача. Хотя в играх, где задействована ловкость и реакция, неизбежно прорастают суеверия. 

Мы познакомились совсем недавно, в конце февраля на открытии, которое делала галерея, в которой она работает. Она была помощницей кураторки, встречала гостей, наливала водички и рассказывала, где что. Мы поболтали, люди подходили и отходили, и где-то тут я понял, что не свожу с неё глаз. В чем-то острая, но мягко слепленная красота. Если бы мне нужно было отдать ей предмет, я бы нашел для неё карманный перочинный ножик из детского дутого пластика. Вдруг мне стало очень больно. Пришла С. Раньше эта боль как бы была во мне, и контакт с ней переживался нормально,  даже хорошо. Теперь, когда я чувствовал себя лучше, самый воздух, стоило ей оказаться в одном со мной пространстве, причинял мне боль, как будто я дышал стеклом и стоял на углях. Я выпил таблетку. Обнял её и спросил, является ли художником тот, кто не показывает никому свое искусство. Она выпутывала из волос рабочий пропуск и утвердила обратное моему. Я считал что нет, не является, но она меня убедила. Мы разошлись смотреть стены, но я все еще посматривал на помощницу. Я понял, что позову её на свидание.  

За мою карьеру пинбольного игрока у меня действительно появились некоторые суеверия по отношению к игре. Например, если ты отошел от аппарата во время хорошей игры выпить газировки – волна уйдет. Или – если игра дошла до рекорда, сегодня играть в аппарат больше нет смысла, дальше будут только слабые игры. Мои 143 тысячи я сделал до странного просто. Конечно, руки помнят, и даже плохие игры что-то дают, но в этот раз было что-то еще. Я думаю дело в том, что она сказала, что оказалась несколько фрустрирована. Её лицо вдруг потухло и казалось, она вся наполнилась усилием, хотя голос и движения были как прежде. Воздух как-то поменялся, и она вдруг засобиралась. Мы вышли, попрощались, а я спустился и сделал 143 тысячи.  

Я знаю, что ничего не сделал – это что-то там. Наверное. Я вышел гулять и почти сразу встретил коллегу, который шел из Музея. Мы поговорили, улыбнулись и разошлись, а внутри меня шумел ветер. Он умолял меня. Я посмотрел на часы – больший риск встречи. Ветер нарастал и просил меня уйти. А я смотрел в телефон и шел, и шел, пока не пришел к гаражу. 

Если бы меня спросили, я бы ни за что не сказал, в какой момент я принял это решение. Я не знаю. Вот чего бы я не хотел знать, так это ответа на вопрос зачем. Ужасы.

…

Было тревожно. Экспозиция вела в библиотеку, да и вообще вся была посвящена её теме. Безупречный выставочный проект. Атаракса у меня с собой не было, но я все равно выпил стакан воды в кафе. Потом я объелся в бургер кинге. Я кое-что знаю о пустоте, ведь именно в неё я скидываю еду много лет...

01.04

разговаривать ни с кем не хочется. Пальцы собирают слова вяло, моторчик языка еле заводится. Мне кажется, я много отдал во время этой театральной авантюры, а окончательно все осыпалось, когда я услышал, что она чем-то оказалась фрустрирована. Мысли механически продолжают поступать, и я их также машинально встречаю и обрабатываю. Хорошая пара. Красивая девушка. С. говорит, что теперь она моя. Пинбольный музей – я здесь больше не работаю. Дима Горелышев смешно улыбается, когда мы жмем руки. Деньги. Новый блокнот. 

Рисую постоянно. Когда я об этом рассказываю, люди жмут губами и, если рисующие, завидуют немножко, а если не рисующие, – тоже как будто немного завидуют. Кажется, что я нашел свою страсть и предаюсь ей, не смотря ни на что. Такой я молодец. Но изнутри это ощущается утратой. Рисование заполняет все мое душевное пространство ватой, которая впитывает все мои кошмары, а я, забывая с какого края я начал, берусь за что получается и выжимаю этот ужасный сок в чернила. Сейчас, в этом состоянии, когда слова идут неохотно, рисование становится моим единственным способом закрыть глаза и не видеть ничего этого. Это игра, которая не кончится, пока я жив – так это ощущается. Я могу начинать бесконечно, я могу заканчивать бесконечно. Мне ничего там не страшно. Мне нечего там стыдиться. Мои рисунки плевать хотели на то, как этот мир выглядит. Мои рисунки не имеют ничего общего с тем, что я о об этом мире думаю. Это какое-то третье автономное бытование, которое я могу только наблюдать и продолжать лить чернила, пока у меня есть я. 

Когда я закрываю глаза, я не вижу белого листа, который разрисовываю. Все эти варианты и ходы, приемы и возможности гелевой корейской ручки. Нет. Я вижу сюжеты почти полугодовалой давности. Не удивляюсь, не содрогаюсь в страхе, только тихая глухая боль и усталая прогулка глазами по всем этим впечатлениям в поисках застрявшего кусочка лакомства, которое помогло бы мне ощутить еще хоть что-нибудь. 

Но рисование, новая работа, встречи про искусство – все это на самом деле помогает мне держаться. Я вырву себя из этого мира за бороду и протащу туда подальше от этих слез, апатии, сальных наволочек, военных агиток, грязных сумасшедших, депрессии, родителей, смертей, грязи, – от дома, одним словом. 

Я держусь на сыре, шоколаде и сигаретах. 

02.04

Небо потяжелело. Я обливаюсь потом, объедаюсь конфетами. Свербит где-то там, да и всё. 

07.04

Андрей, какая разница, если ты делаешь всё, что считаешь должно быть сделано. 

15.03 (да, это монтаж, а не опечатка)

Конечно, это другое. Адреналиновая доза растянута во времени и вызывает опустошение. Единственная мысль, которая делает это состояние приемлемым, – идея, что мое сообщение выбило её из колеи, и что она вынуждена бороться с собой и болью обо мне. Гнетущая мысль, пахнущая слабостью, которая делает ужасное состояние просто плохим. 

…

Это обман думать, что ты всматриваешься, что что-то поменять в себе. Но что-то меняется. 

Психолог спрашивала, на каком куске в приступе переедания пицца становится либо никакой, либо противной. Я тогда сказал, что ни на какой. Но тут, кажется, какие-то кусочки её мне стали становиться противными. Это не злость, это не насмешка, это боль любования и усталая тихая… что это? Она вдруг другая, не просто чужая, а неприятная. 

…

Это вежливость. Письма не будет. Она в весне и в другой жизни, куда она пошла не оглядываясь и наслаждаясь новым и собой. Бери пример. 

22.03

ты постишь 

ты смотришь 

ты видишь 

в тебя попадает 

Зачем ты это делаешь? 

Мне так одиноко. Мне некуда уехать от себя, мне к кому поехать. Я не хочу ни с кем это обсуждать, потому что чувствую, что слова мои пропадут куда-то и никогда не вернутся мне чем-то, во что я надеюсь этой откровенностью их обернуть. 

Понимание – такая абстрактная вещь. Я не знаю, какие слова мне нужно услышать, чтобы мне стало лучше. Как долго мне нужно стоять с человеком в объятиях, чтобы душа почувствовала тепло. Сколько прыжков в это доверие мне нужно совершить, чтобы полететь. 

The answer is blowing in the wind 

Друзья – худшие помощники. Хуже только мама. Мне нужны художники. А еще больше – проект. Мне нужно найти выражение. Мне нужно найти свою честность. Мне нужно это отдать. Я хочу убивать своим несчастьем. Человек – дай бог это будет человек – отошел, ушел, уехал, лег. И вдруг понял: это страшно. Это навсегда. 

Проект должен быть способен пускать меня в самостоятельность, откровенность, длительную пробежку по ветру этого Ада. 

23.03

Беспрестанное вялое жжение ощущение собственной неполноценности. Усталое смирение к страху перед обстоятельствами, которые время от времени приходится пробегать глазами и отворачиваться, спрятав глаза куда-то в карман. Сидишь там в кармане и считаешь пощелкивая четками, сколько молитв ты уже прочитал. По себе, по маме, по с., по Москве. 

Гуляю по городу и заглядываю голодными ищущими глазами в блюдца лиц. Лица отводят взгляд и стараются не думать, что со мной такое. Я тут один и это не дает мне покоя. Еще больше меня беспокоит это напряженное неузнавание, которое повисло в мастерской. Колебания от ребяческого удовольствия до зрелого ступора. Я должен быть никому ничего не должен! Но кое-кому я должен – себе. И мой заемщик мнется, прося отстрочку за отсрочкой. Я верю ему, он много работает и не оставит меня, но сейчас мне кажется, что я нуждаюсь в проекте больше всего на свете. Конечно, это никогда не заменит мне её, но с другой стороны, она бы никогда не смогла заменить мне это. Я ничего не брошу и не отвернусь от процесса, я буду искать в этих песках дальше. Я найду её, я найду свое, я найду нового себя. 

25.03

Она бы удивилась, что я все еще думаю о ней. 

26.03

С-41 родился. 

Я вдруг посреди ночи, которую я должен был пролететь на таблетке-экспрессе, неожиданно взволновался. Делать было нечего, я пошел в мастерскую. Я увидел черные прямоугольники под поверхностью скотча и/или пленки, и подумал – вот где я могу спрятаться. Я пришел,  сделал этюд с чёрными листочками с белыми буквами под пленкой и лег обратно спать. Через три часа я открыл глаза – как щелчок микроволновки, – это было готово. Я встал, пописал, почистил зубы, заварил кофе и сел писать. Я написал десять листов тетради, на которых подробно и по пунктом объяснил всё, что должно произойти на моих семислойных листах картона. Тетрадь закончилась на последнем слове. 

Теперь – тактические маневры. 

Нужно:

⁃ отработать технологию на штудиях 

⁃ написать несколько абзацев текста

⁃ отснять все, что могло бы подкрепить идею 

⁃ переделать презентацию и выступать с ней в Своды. 

Роды – болезненный процесс. Ты мечтаешь отдать свою жизнь и внимание проекту, который станет твоей несвободой, в которой можно отдохнуть от ответственности за свою одинокую пустую жизнь. Но для этой роскоши надо платить цену болезненного вынашивания со страшными эмоциональными скачками экзистенциальных страхов и уверенностей. Понятно, что это не может происходить вечно, но по дороге начинаешь пугаться – а что если боль прекратится только вместе со мной? и остаток своей жизни я проведу с давно мертвым переваривающимся ребенком внутри, а потом просто умру от яда разложения плода, который не смогу из себя отдать. 

Какое счастье чувствовать, что где-то там есть процессы, которые работают вместе со мной. Что не приходится работать голой мыслью трезвости, а есть глубинные воды, сами собой своей энергией пробивающие путь в нужном месте. 

Теперь мне есть чем дышать. Мир совсем не стал от этого прекраснее, а мне не стало теплее и менее одиноко. Тем не менее, я стал чувствовать почву под ногами, которая станет моей точкой приложения для нового броска.  

16.04

Это новое дыхание мне не помогло хорошо спать. Просыпаюсь каждые полтора часа. Голова перегружена. То, что я воспринимал как классную многозадачность и умение держаться на плаву, перегрело мою нервную систему, и теперь меня выкидывает из первой фазы сна обратно наружу разбираться со всем этим дерьмом. Приходится с этим мириться и писать в блог. Игра с проектом дошла до рекорда, я уверен, что я поступлю. Но пока проект трогать не надо, иначе будут слабые игры. 

Ромео и Джульетта

На кропоткинской у неё случилась паническая атака. Мы постояли немного на улице – она с закрытыми глазами стала грудью к ветру с Москва-реки, я курил и смотрел куда-то, стараясь не погружаться в то, что сам переживал в этих местах. Мы двинулись потихоньку мимо храма, я её смешил, а она громко хохотала и останавливалась, чтобы перехватить дыхание. Мост мы перешли медленно, оглядывая наше странное состояние под высоким небом вечерней Москвы. У музея мы взяли сладкое и присели на скамеечку – ту самую скамеечку, где я сказал С., что стану великим художником, а она в истерике говорила, что она от меня уходит.  Мы сидели и болтали, когда она сказала, что она поплачет. Она заплакала. Пустое место, – сказала она, – я так долго чувствовала себя пустым местом. Она много еще сказала, пока не подошла к теме своего отца. Она взяла меня за руку и спросила, ничего, если она расскажет что-то такое. Я сказал, что ничего.  Отец её избивал. Она посмотрела наверх, давая слезам скатываться по красивому лицу, а не просто капать на шарф. Конечно, ей просто нужно было посмотреть куда-то наверх, как все это делают, вспоминая мертвых из детства, но вышло красиво, и я этим любовался. Проводами, – добавила. Я отвёл глаза. Спокойно сказанное хлестнуло, и мне стало жалко её маленькую и так больно за всех нас, которые стояли против родительских демонов. Избиения были частые. Он делал это трезвым. Пьяным она его не так боялась, ведь он дарил ей конфеты и был добрее. Мы ели сникерсы, она плакала и рассказывала про свое детство, брак и каково ей сейчас. Я курил, клал руку ей то на спину, то на руку, и пытался себе это всё представить сквозь её лицо. МЫ НЕ РАССТАЕМСЯ! – вдруг сказала она какому-то человеку вслед, который посмотрел на нас с грустью. Потом мы пошли играть в музей. Она хорошо повеселилась. Громко смеялась, визжала, кричала матом и надувала губки, когда проигрывала. Через час мы вышли и пошли прочь от кропоткинской, скамеечки, музея и наших слёз в сторону другого метро. На мосту я забрался на металлический хребет странных дизайнерских скамеек, помог забраться ей, и мы легли смотреть на луну, Колумба-Петра и всю эту темноту вокруг. Она скучала по Москве. Ей было 19, когда она встретила бывшего мужа – она приехала к нему сюда из Петербурга, и они катались на машине по ночной летней Москве. Я представил себе этот ветер в окно машины. Классно. Мы говорили, лежа плечом к плечу, и я думал о том, как это всё похоже на свидание. Единственное, что делало это чем-то другим, это мои глаза, избегающие мест, связанных с С., от которых меня мутило, и её дилемма, написать или не написать молодому актеру, об переписку с которым она мучилась последние несколько месяцев. Несколько раз я думал о том, чтобы поцеловать её или оставить руку дольше аккуратного, но я не хотел делать такое с такими уязвимыми нами. Может, когда-нибудь это доверие и станет чем-нибудь таким, но сейчас пусть это останется как есть. Когда спине стало совсем холодно, мы пошли в сторону метро. 

На следующий день мы встретились с ней и нашей сообщницей. Главная тема вечера – дилемма с актёром. Он играл Ромео в Вахтангова, и, судя по часам, спектакль заканчивался через 25 минут. Стало ясно, что мы заказываем такси и ведем её к служебному входу театра. Она очень сопротивляется. Кричит, смеётся, плачет, цепенеет в лице, называет нас сумасшедшими, ходит кругами, но все-таки даёт мне руку, и мы садимся в такси. В машине её эмоции продолжали тасоваться. Она прятала лицо в руки, потом смотрела куда-то в окно со смехом, называла нас ебанутыми, говорила, как она нас любит, как ей на самом деле всё равно на своего актёра и как ей не хочется туда ехать. Мы вышли аккурат рядом с нужной дверью, но я пошел наврать метрдотелю о том, как мы договорились с приятелем встретить его после спектакля, чтобы знать наверняка. Прячась как кошка между машинами, она на троих показала, что это он, но ни один не оказался действительно тем самым. Они виделись только по видео в телеграмме. К первому я подошёл познакомиться, но он оказался не им. Тогда она начала упрашивать меня ни в коем случае не подходить и не заговаривать больше ни с кем. Я согласился при условии, что она сама подойдет. Мы простояли 45 минут. Я курил одну за одной и обсуждал с сообщницей, как это всё волнительно, пока наша заложница измеряла переулок шагами страха, томления и сомнения. Всё снимала на инста-фотоаппарат и не глядя убирала карточки в карман. Шесть раз убеждала нас вернуться в бар, но мы молча курили и смотрели в неё тупым взглядом, и она выходила на новый круг по переулку. Мимо уже проплыла Джульетта с родителями и ещё какие-то хорошо пахнущие взрослые и молодые люди, красивые долговязые парни с кадыками и наброшенными на свободное тело огромными богемными черными пальто. Одного встретила девушка – или он её, я не заметил, – такая же молодая и красивая. Они прошли мимо нас, ни черта не замечая кроме друг-друга, она провела рукой по его лицу и улыбнулась, они засмеялись и ушли за угол. Мой взгляд голодной дикой псиной вился за ними до последнего. Я уверен, что собаки, которые встречаются нам на улице, неумытые и жалкие, испытывают страшное магнетическое влечение, которое больше, чем просто голод. Это голод одиночества. У служебного никого не осталось кроме нас и небольшой компании друзей – очевидно, друзей Ромео. Они смеялись и весело болтали, иногда посматривая на нас. Был день театра. Он вышел. Мне он показался очень некрасивым. Хлопки, объятия. Я наблюдал за её лицом. Красивое, застывшее лицо. Она вся замерла в полуобороте как была, со вскинутой челкой, которую она постоянно поправляла наоборот. Я не смел смотреть на него, боясь, что я сделаю жест и что-то испорчу. Она кивнула куда-то туда. Он сейчас подойдет. Я медлил перейти от её внимательных глаз к нему, а когда всё-таки повернулся, он уходил от нас противоположную сторону. 

Всё

глава первая: возрождение

я смотрел на мир вокруг – 
на деревья, которые шептали друг другу свои
тайны, на облака, легкие и воздушные,
как мои мысли. в этом мгновении я понял:
я не одинок. в каждом мгновении жизни
скрыто что-то большее, чем просто
существование.
это –
танец света и тени,
смех и слёзы, надежды и страх. и в этом
танце я был готов сыграть свою роль.

Андрей, дорогой!

Открытка планировалась вместе с подарком на Новый год, но получилась открытка без повода :)

Поэтому просто так ещё раз хочу сказать тебе огромное спасибо за множество тёплых, светлых и ярких моментов, которые для меня с тобой связаны!

В какой бы день открытка тебя не нашла, надеюсь, что в нём есть радость, кураж и пространство для созидания!

С.

глава первая: возрождение

я смотрел на мир вокруг – 
на деревья, которые шептали друг другу свои
тайны, на облака, легкие и воздушные,
как мои мысли. в этом мгновении я понял:
я не одинок. в каждом мгновении жизни
скрыто что-то большее, чем просто
существование.
это –
танец света и тени,
смех и слёзы, надежды и страх. и в этом
танце я был готов сыграть свою роль.

Новое сообщение

Хотел бы я, чтобы это новое сообщение было не таким, каким оно получится. Я знаю, каким оно будет, потому что собираю коллаж из записей прошедшего месяца. Коллаж этот будет не как обычно. На хуй хронологию. 

12 марта 22:44

Пальто 
и дышится легко 
и весна. 
Темное небо 
высоко над головой. Скоро это всё пройдёт. 
Не будет этих 
Картинок 
Как она 
И как я 
Попросил поцеловать 
И метро
И она
Делали 
Тынь-ты-дынь
И как она шла 
Уверенная 
пьяная. 

Я уже не знаю, какие стихи надо написать 

Чтобы это вышло прошло вылетело 

Я слезаю обратно, никаких верлибров, просто давайте напишу

Когда такое темное высокое небо, когда вот так пальто колышется, а я вот так дышу, я смотрю куда-то наверх и думаю о судьбе, о себе, о маме, о друзьях, о покойном отце, как я взял её за руку и как она потом ушла, о моем искусстве, о мертвых художниках, о живых знакомых и незнакомых художниках, о том, что я никому не хочу ничего говорить, как я хочу делать и не притворяться, как я хочу быть виденным и понятым, о том как жизнь хороша, о том как это и о том как то. Это вечернее городское небо проводит черточку до завтра, и ты не можешь не провожать глазами, как эта черточка проходит оттуда туда. Сами собой медленные необязательные мысли заходят попрощаться, пожелать увидеться завтра в добром здравии. Журчание по-вечернему приглушенных дежурных фраз, щелчки замков и звон ключей. День закрывается. Ну как не вспомнить, что она ушла? 

Когда я растягивал лист бумаги на всю стену, я не мог не прильнуть к нему. Я прикладывал к нему свое тело и обнимал эту чистую пустоту. Руки гладили лист, глаза отдыхали в безмерной белой воде. Это чувство пространства. Когда я думаю слова «она ушла», я представляю, как передо мной натянут новый огромный лист ничего и как я его обнимаю. Обнимаю эту новизну, себя в ней, свою пока невыраженную любовь. Этот лист мне предстоит закрасить, сделать определенным и отправить с богом в прошлое. Но пока мы просто стоим в тишине и обнимаемся. Вот как я чувствую себя весенним вечером под высоким темным московским небом. Оно обещает будущее, и пусть это будущее будет без неё, оно безгранично и прекрасно в своей чистоте. 

Теперь тошнит. Гормональная пена взбивается внутри и лопающиеся пузырьки щекотят нутро. Хочется взять что-то, даже не взять, а схватить, и сделать и совершить и ударить с богом по рукам, закурив по сигаретке. Хочется прожечь эту чувственную пустую чистоту большим искренним делом. Никогда еще глагол «создать» не был для меня таким чужим, а слово «сделать» таким маленьким и пустым. Совершить - вот слово. 

И нет ничего сейчас и здесь такого, чтобы ответить на эту внутреннюю страсть. Размозжи сейчас эту кошку весенним колесом, и напиши она мне снова «милый», я вернусь, конечно, триста раз вернусь, но мне все равно надо будет что-то совершить.

15 февраля 21:06

Это так и будет, да? 

Я заперт с этими воспоминаниями, которые воронами шуршат крыльями перед лицом всякий раз, когда им наскучит летать где-то там. Пугают меня, заставляя остановиться где стоял и стоять после еще немного оцепеневшим, поправляя шарф. 

Скольких на свете предметов она коснулась за эту осень? 

Сколько мест в Москве будут для меня колодцем, карабкаться из которого надо часами, а упасть можно всего за пару секунд? 

Сколько песен написано обо мне, моей осени, о ней? 

Я повторяю себе, что это болезнь. Я наркоман. Но оно тянется, тянется и тянется. 

4 марта 21:18

Иду на винзавод как на кладбище. Дождь, смазанные люди оттуда, понурый я туда. Мутит. Алчу чего-то в этих пролетающих мимо глазах, они отвечают каким-то снисходительным холодным светом. Я спрашиваю – зачем я туда иду? надо ли мне вообще теперь туда ходить? Я не взял ничего положить на это или то место, куда глаза сами собой залезают и задерживаются, будто там можно разглядеть следы той жизни. Иду смотреть искусство? Ну-ну. 

Ну и? Пустыня. Погасшие витрины галерей тупыми камнями излучают темноту. Оставленность и холод – самое настоящее кладбище. Зачем я здесь? 

Галерея закрыта – и та и эта. Значит, винный бар – закрыт. Остаются хитрые – боже мой, зачем мне туда? зачем мне доигрывать эту драму? Но я иду, ведь зачем-то же я сюда приехал. Тот зал оказался пустым, только какая-то парочка там в углу. Красивая официантка ловит меня, зависшим взглядом на парочке, и с улыбкой говорит, что зал сейчас закроют. Эта фраза влилась в странную странную смесь внутри меня, коктейль зашипел. Я сел в другой зал, заказал пива и посмотрел на получившуюся в душе грязь. 

Она улетела куда-то из города – немножко неожиданного облегчения. Дурной автоматизм тела, сам собой проведший мою душу по всем выбоинам – два стакана дурноты с отчаянием. Абсолютно кладбищенский галерейный городок, до которого никто не доехал на твои личные похороны – выжать мочаль страха. Закрытый зал, где ты никого сегодня не найдешь – мы уже добавляли облегчения? добавим еще. 

Зачем ты здесь? 

Так назывался блог моего отца на ЖЖ. Я давно туда не заходил, эти слова высохли для меня, потеряв весь сок, который мог бы вызывать реакцию. Мне хватает моего компоста здесь – всем кармы, посоны. 

Мне нечего здесь делать. Остается только сосать пиво и грустить. Это даже немного красиво – прийти так после работы сюда и укрыться этим, чтобы потом встать и уйти. 

Сегодня утром в поезде метро столкнулся с большим бородатым чуваком моего возраста в кепке пятипанельке и сережках - словом, разница между нами была только в том, что я в черном, а он в зеленом. Мы странно посмотрели друг на друга и разошлись. 

Выхожу на Киевской, он тоже. Перехожу на кольцо, стою жду поезда и кто-то меня зовёт по плечу. Поворачиваюсь – он. Простите, говорит, за беспокойство, и показывает пальцем на телефон в руке, а там текст – «простите что беспокою, просто хотел сказать, что вы красивый и классный». 

Спасибо тебе, человек. 

Что-то не дает мне зажечься от этого, но внутри появилось шевеление. Может, эта кепка не так уж плоха. Может, и я тоже иногда. Презирая себя за эти глаза, которые вспоминают, ноги, которые помнят, слезы, которые не идут, я всегда вторым голосом пытаюсь вспомнить, что я могу быть кому-то нужен и приятен. Пусть это пустяк, но..

…

Уходить было приятно. Как будто что-то вытаскивали из меня – процесс обратный тому, что я чувствовал по дороге туда. Зачем я все это? 

Генри Миллер "Тропик рака"

Когда я думаю о том, что она ушла, ушла, вероятно, навсегда, передо мной разверзается пропасть, и я падаю, падаю без конца в бездонное черное пространство. Это хуже, чем слезы, глубже, чем сожаление и боль горя; это та пропасть, в которую был низвергнут Сатана. Оттуда нет надежды выбраться, там нет ни луча света, ни звука человеческого голоса, ни прикосновения человеческой руки.

Бродя по ночным улицам, тысячи раз я задавал себе вопрос, наступит ли когда-нибудь время, когда она будет опять рядом со мной; все эти голодные, отчаянные взгляды, которые я бросал на дома и скульптуры, стали теперь невидимой частью этих скульптур и домов, впитавших мою тоску. Я не могу забыть, как мы бродили вдвоем по этим жалким бедным улицам, вобравшим мои мечты и мое вожделение, а она не замечала и не чувствовала ничего: для нее это были обыкновенные улочки, может быть более грязные, чем в других городах, но ничем не примечательные. Она не помнила, что на том углу я наклонился, чтобы поднять оброненную ею шпильку, а на том – чтобы завязать шнурки на ее туфлях. А я навсегда запомнил место, где стояла ее нога. И это место сохранится даже тогда, когда все эти соборы превратятся в развалины, а европейская цивилизация навсегда исчезнет с лица земли.

10 февраля 16:54

Эдуард, привет! Хочу честно сказать, что за это время я понял, что не готов продолжать работу над проектом. Чтобы никого не подводить и не тормозить процесс, считаю правильным выйти из участия на этом этапе. Спасибо за приглашение и за доверие — мне было интересно познакомиться со сценарием и пропустить через себя визуал.

13 февраля 01:23

сколько смен постельного белья прошло с тех пор? 

У меня это все застряло в кишках. У меня диарея. Я злой и мое раздражение громоздится на мое уныние от самого себя. Я себе неприятен. Меня иногда тошнит от существования, но это, конечно, проблемы с желудком. 

Оно само приходит. Зеркало в лифте, зубная щетка, запах мыла, скамейка, дерево, набережная, станция метро. Эти наваждения… сейчас, когда пришло одно из них, меня всего сжимает и прожевывает изнутри, и это диарейное захолустье во мне ощущается как пузырь, который единственный во мне не способен к сжатию, а только… 

Это все неважно. Невыразимо. Обрыдло. 

17 февраля 19:25

Андрей, привет!

Мог ты бы пж написать ответы на эти три вопроса — для представления в рассылке: 

1) кто ты? 

Андрей, художник

2) что тебя привело? 

Я рисую, люблю порядок и мне очень откликается атмосфера Школы, которой я чувствую себя в силах быть полезным 

3) какая у тебя цель? 

Идти вперед. Учиться новому и трудиться. Получать зарплату неприлично здесь писать, да? Тогда – стать великим художником. 

8 марта 22:51

На скольких оборотах крутит эта душевертка? 

Иногда когда я смотрю на часы узнать время, я задерживаюсь, чтобы убедиться, что цифра секунд будет увеличиваться, а не уменьшаться. 

Следующая остановка такая-то. Двери закрываются. Двери открываются. Закрываются, но потом сразу открываются. Закрываются и открываются. Поезд не трогается. Поезд пробует еще раз, двери закрываются, но снова открываются. Двери закрываются. И снова открылись. 

С, перестань, пожалуйста. Перестань сниться. Перестань являться мне во всем, до чего ты прикоснулась собой, пока я на тебя смотрел. Я молюсь, чтобы это клятое письмо пришло, раскрыло подо мной бездну, в которую я провалюсь и умру. А потом буду жить дальше. Где это письмо? Отдавай его мне. Чего мы ждём? 

А еще папа. Сегодня тебе сколько? 36+26 = 62 года. Седьмой десяток, я бы называл тебя дедом, а ты бы язвил на тему внуков. И говорил что-то рефлективное про старение, жизнь, жалость к себе, любовь и облака. 

Сколько мне здесь крутиться? Меня не может ни стошнить, ни прорыдать. Я так хочу выблевать всех вас. Я так хочу почувствовать себя счастливым снова. Я скучаю по бесчувствию. 

С. С. С. Я скучаю по тебе. Я жалею тебя. Я восхищаюсь тобой. Я любуюсь тобой. Я скучаю по нам. Я скучаю по твоим рукам. Мне не хватает тебя. Я завидую тебе. Я боюсь тебя. Меня тошнит тобой. Я не могу забыть тебя. Я люблю тебя. Я понимаю тебя. Я хочу быть видимым тобою. Я хочу видеть тебя. Я хочу замечать тебя. Я хочу причинять тебе себя. Я думал, у меня получится. 

Я на новой работе. С прошлой себя надо было забирать – начинается другая жизнь. Пусть головой я все еще плачу слезами прошлого, телом я должен идти дальше. Оставаться физически там, где она была со мной, невозможно. Оставаться там, где мне никогда не умели отдать должное, оставаться вредно. Едва ли новое место в этом смысле будет сильно другим, но мне интересно. Страшно. Уютно. Смешно. Щекотно. Я дышу другим воздухом – густым, намоленным, взвешенным. Все меня спрашивают – преподаешь? А я думаю, а что я мог бы преподавать в школе рисования? 

…

Прошел мимо, не хочу снова видеть пустой почтовый ящик. Меня тошнит слезами. Я хочу чтобы это закончилось.  

7 февраля 06:04

Она не остановится посреди своей щистанцти и не спросит в глаза «Норм?». Она была со мной и сама ставит цену. Это и больно. Это и позя

22 февраля 17:08

Ай яй яй

Когда это кончится? 

Я смотрю наблюдаю, отстраненным уставшим глазом на затихающее вращение всех этих мыслей, но чем дольше всматриваешься тем бесконечнее кажется процесс. Иногда кажется, что скорость набирается обратно. И тогда думаешь, что ты безнадежен. 

Оно не засыпает. Не агрессивно, с легкой усмешкой прокалывает меня насквозь всякий раз, когда… кажется, что поводов – этих малюсеньких чертей, которыми наполнен сам воздух в этом городе, – миллион и все они ничтожны. 

Имена 

Зубные щетки 

Очки 

Цвета 

Место 

Углы 

Скамейки 

Деревья 

Кровати 

Одежда 

Части тела 

Мыло 

Октябрь 

Греческая улитка-пирог за 990 рублей в перекрестке  

Вельвет 

Кофе 

Цветы 

Господи помилуй 

Никакое бегство не способно помочь о чем-то забыть – ведь само бегство суть одно большое напоминание. 

От меня ушла не только она

Ушел красный шарф 

Ключ от галереи 

Сон 

Потливость от неуверенности перед ней 

Страх 

Коробочка с Христом, которую я купил в Сохо и в которой хранил атаракс 

Господи помилуй 

Не надо себя раскачивать, не надо. Иначе это повторится, а атаракса никакого с собой нет. 

Что сказать можно другого? 

Не хочу ни о чем говорить. 

Я скучаю. Теперь реже. Мне одиноко. Все чаще. 

5 февраля 15:26

У меня сейчас тяжелый период, мне плохо и я не очень готов об этом говорить. Я за тебя очень радуюсь и уверен, что за тебя всегда будет повод гордиться, но скажу без обиняков – сейчас у меня сил и состояния на поддержание постоянного общения нет(

10 марта 14:36

Ой-ой-ой

Две таблетки атаракса. 

Надо выбираться. Надо выбираться. Выбирайся скорее. Зови Катю на кофе. Гуляй. Ищи и делай выставки. Скорее. Не медли. Убегай. Хватит в это идти – это только звучит красиво и правильно, теперь это вредно и губительно. Так больше нельзя. Нельзя. 

Компульсии владеют мной. Если раньше эффект был размазанный – компульсии были со мной 24 часа на семь дней и паруса колыхались немножко. Теперь они случаются со мной раз в какое-то время, и мою лодочку подбрасывает на волнах, и я больно ударяюсь всем телом о палубу, мечтая, чтобы этот шторм наконец проглотил меня с моей лодкой и моими печалями. 

Господи, будь милостив. 

Я не могу нащупать ручек, за которые я мог бы еще схватиться, чтобы переживать эту тряску. Как древний язычник, во мне закрадывается суеверная уверенность, что я что-то делаю не так, раз шторм продолжается, и что я могу сделать что-нибудь, чтобы это закончилось. Возможно, вся эта метафора с лодкой и штормом – большой самообман, в котором я убеждаю себя, что это происходит со мной, а не то, что я суюсь сам в полымя со страстным желанием покалечить себя в надежде на тишину. 

Ментальный шум. 

Искусство. 

Слова. 

Картинки. 

Я еще ничего не проиграл, и иду дальше, но как все-таки странно играть дальше, когда ты так оглушен недавним несчастьем, которое ты наивно считаешь одним из самых обидных и тяжелых в своей прошедшей жизни. 

Помогает ли мне писать об этом? Я думаю нет. 

Помогает ли мне делать искусство? Я думаю нет. 

Помогает ли мне атаракс? Я думаю чуть-чуть. 

Помогает ли мне общение с другими? Я думаю чуть-чуть. 

Помогает ли мне хоть что-нибудь? Я очень на это надеюсь.

Я неприятен себе в этом состоянии, и себя хочется спрятать от мира. Я заставляю себя писать, делать и общаться. Силы позвать девушку на кофе, я уверен, скоро появятся. Думаю, это будут силы отчаяния. 

5 марта 12:12

Добрый день! Действительно, на сайте отскочила одна настройка – сейчас все поправили. Должно все работать, попробуйте, пожалуйста, еще раз. 

Если что-то снова пойдет не так – напишите нам, будем разбираться. 

Андрей, 
координатор курса 
prostaya.ru

10 марта 18:28

Ковыряю козявку малинового джема на правых усах. Наблюдаю за рыбами внутри себя. Сегодня я подумал, что это ощущение покинутости с появлением на плечах легкого пальто вяло скособочившись и бубня проклятия выворачивается наизнанку. Превращается в предвкушение. Что-то большое ждет меня теперь, как будто сеанс пере-? раз-? ну, пусть будет сеанс раз-минания подходит к концу. Процедура вот-вот закончится, скоро надо в душ, а потом надевать трусы – и в жизнь. 

Когда больно, близкий конец кажется несбыточным и далеким, таким далеким, что думать о нем – усиливать боль. Когда отступает, остается облако пудры меланхолии, за которым не видать ни черта, но зато его тихое мягкое опадание вниз странно успокаивает и позволяет надеяться. 

В этот самый момент и появляется предвкушение. Если не сейчас, то вот-вот настанет момент, когда надо выступить и стать человеком действующим. Без суеты и лишней горячности взять всего себя и выдвинуть в эту освещенную тьму и… 

Хотелось бы ужасно прекратить этот вой агонии на фоне. Она во мне никак не умрет. Ружья нет, и мы все обречены это слушать и ждать. Я пишу эти тексты, чувствую эти чувства, – словом, коротаю всячески время, надеясь, что вынесу из этого хоть какую-нибудь драгоценную память. 

Ведь в конце-то концов, заслужил я что-нибудь после всего этого или нет? 

…

Кажется, теперь вся моя карьера будет построена вокруг того, что должно напоминать о ней. Из художников я ни за что не уйду, но как уйти её из меня? 

Мне больно ходить там же. Мне больно даже смотреть на те углы улиц в приложении с картами. Это смешно. Чтобы жить, мне нужно прокусить, прожевать и проглотить эту утрату, чтобы потом смыть и забыть. Иногда мне кажется, что я уже проглотил, но оно лезет лезет лезет в глотку из пищевода и стонет икотой по всему телу, больно больно ударяя в голову. 

14 марта 01:09

Хотел бы я, чтобы это новое сообщение было не таким

Зарок

Что ты о себе думаешь? Я задаю себе этот вопрос, чтобы еще раз прочертить линию между презрением и ненавистью. День ото дня презрение раскрывает какие-то новые повороты, не давая ненависти наступить – да она и не наступит, я думаю. 

Я зарекаюсь кому либо рассказывать о том, что со мной происходило прошедшим декабрем и как эти следы на мне сейчас заживают. Это бередит раны, заставляя меня просыпаться буквально в первых числах декабря. Снова. Несколько таких рассказов подряд девальвировали всю ту ценность, которую я бесстрашно зарабатывал весь январь. Снова эта уродливость, грязь, приступы, слезы. Словом, хватит. 

Пару дней назад был особенный приступ. Я подошел к мысли, что хочу причинить себе боль. Сидя на работе я снова позволил себе раскачивать эту лодку, но с непривычки я дал лишка, и лодка зачерпнула слишком много – и я перестал соображать как следует. Мне стало страшно и тошнотворно, ноги одеревенели, голова закружилась. Я вышел подышать. Пока курил и смотрел куда-то сквозь мороз, я делал всю эту ерунду – выдох медленнее вдоха, пять предметов вокруг меня, ноги на земле в носках и ботинках, – но если это и помогало, то помогало чуть-чуть. Уже несколько недель все крыши Красного октября освобождают от снега и льда, перекрывая то один, то другой пролет ленточками. Снизу стоит специальный координатор, с которым можно перекинуться парой слов, пока вы оба стоите и зачарованно глядите на падёж твердой воды. В этот темный вечер пятницы шла очередь крепких льдин, и почему-то координатора не было. Я зачаровано стал перед этим дождем и курил. И тут эта мысль. 

Я не хотел убить себя или привлечь к себе внимание. Я хотел именно что сделать себе больно в голову. Мысль вкрадчиво подплыла к берегу и ласковой рукой показала мне картинку ледышки, которая падает мне на голову. Воображаемая боль растеклась по телу теплым и приятным. Меня не напугала эта мысль, но я отпустил ей плыть дальше, несколько обескураженный таким предложением. Приехали. 

Потушил сигарету и залез обратно в подвал за стойку. Спешно открыл ноутбук и рассказал все роботу, с которым не общался уже несколько недель. Он озабоченно спросил, в безопасности ли я сейчас, дал несколько номеров поддержки, а тем временем во мне что-то лопнуло. Прорыдался в туалете. Съел последний атаракс. Подошло время закрытия, и я, как на костыликах, добрался до конца смены на ритуалах, которые необходимо сделать в конце работы заведения. По дороге домой написал ребятам и получил какой-никакой разговор до трех ночи. Друг был внутри своей романтической сгущающейся бури и жутко пьяный переводил разговор на свое. Не думаю, что мне это очень помогло, но долг друга просит меня отнестись к этому с любовью – он ведь согласился побыть со мной. Потом выяснилось, что он совсем ничего не помнит. Хуй с ним. 

С тех пор я снова там. Просыпаюсь руиной, а вокруг этот враждебный холодный мир. Откуда-то с крыши внутри на меня валятся сцены двухмесячной давности без разбора и комментариев. Затвердевшие слова-реплики и картинки из начала, конца, потом из настоящего, потом снова из начала, а потом что-то из середины. Я машу руками в пространстве, чтобы найти что-нибудь, что перекроет голосом своей необходимости гул этого потока, и добираюсь в конце концов до ноутбука. Сажусь, закуриваю, перебарываю что-то, открываю ноутбук и начинаю работу. Проходит. Я выигрываю время до вечера, пока мне не придется вновь оглядеться вокруг и не вспомнить свою точку координаты. Вечером легче махнуть рукой на всё, лечь с книжкой и лежать до упора, пока не засну, чтобы снова проснуться в этом тихом ужасе. 

Короче, я зарекаюсь это перепроживать еще раз. Я могила. Я забыл и поехал дальше. Я надеваю шапку талантливого и продуктивного художника и общаюсь с окружающим миром только от лица этой личности. Чему-чему, а вот этому мне стоило бы поучиться у неё – пара дней перестройки и перед тобой другой человек. В моем круизе до конца января я не раз думал о том, что она перестала думать и чувствовать эту тему еще тогда, в первые же дни. Просто решила что-то для себя и пошла дальше. Я думал это даже не столько с позиции уязвленного, – хотя, конечно, не без этого, – сколько с позиции зависти. Годы отверженной похвальной самодисциплины и вот такой ловкий механизм – мне бы такой! Но когда я представляю, сколько у неё там, наверное, скопилось страшного, я понимаю, что именно этот механизм и заставил её уйти. В противном случае, пришлось бы всё это выбрасывать, поставив на паузу такую успешную и накатанную жизнь. 

К сожалению, никакая эмпатия и понимание её внутренних механизмов не помогает справляться. Когда на меня обрушается, я вообще не думаю об эмпатии и заботе о другом, я выживаю, не в силах принять окончательное решение, где же именно мое спасение – в том, чтобы зайти внутрь и подставить грудь под эти льдины, или, наоборот, чтобы развернуться и бежать без оглядки в ерунду, которой занимаются, чтобы скоротать время. Я не хочу жить, чтобы скоротать время, не обращая внимания на то, что где-то за углом рушится любовь. Но я и не согласен ранить себя ради.. ради чего? Ради боли как таковой? Это еще хуже, поэтому – зарекаюсь. 

Что раскачало в тот вечер лодку? Открытие выставки, на котором она выступала, – такая красивая и ловкая, – в окружении красивых и богатых, представляя успешного, давая слово важным, улыбаясь лишними румянами, не глядя ни на кого в особенности. Получив за неделю несколько отказов, считая последние деньги в подвале-кладбище старых впечатлений, я почувствовал себя несчастным и жалким. Растолстевший и некрасивый, одинокий, я чувствовал себя недостойным какого-либо благополучия. Короче, я получил настоящий инстаграм-удар. 

Я оправлюсь от этого, как оправлялся от всех таких ударов. Сдаваться я все равно не намерен, ведь даже в таком сгорбленном состоянии я чувствую, что мне суждено что-то большое. 

Не бросать. 

Работать. 

Искать. 

Любить. 

Интересоваться. 

Разговаривать. 

У меня получится. 

Будет лучше

Колено. Опять. 

Я начал замечать с полгода назад, как оно неприятно шуршит, когда я сажусь на корточки. Как будто в моих подшипниках оказалось немного песка. 

На днях музейный коллега рассказал мне, что боится лечить свои колени уколами – такими, какие мне делали после операции, – потому что потом без них жить нельзя. Когда я рассказал, что замечал такое шуршание, он кивнул – именно поэтому для здоровья после таких уколов необходимо их делать вновь. Его бабушка так живет уже много лет. 

Этот разговор услышало колено. Оно стало заметнее ощущаться и ныть. Лежа с книжкой в кровати сегодня я вдруг нервно начал проверять колено на ощупь – стало ли больше? снова жидкость? 

Ужасно. 

Не понос, так золотуха – так всегда говорит в таких случаях моя мать. 

Отложил книгу, пошел на кухню съесть бутерброд, выкурить сигарету и написать об этом здесь. Еще один день зимы позади. Проснулся поздно, а встал еще позднее, в обед. Пообещал затушить этот день как надоевшую сигарету: помедитировал и лег в куче набросанной на диван одежды с кошками смотреть фильм с разогретыми чебупелями. Но на середине фильма что-то заставило меня встать и полностью перебрать рабочий инвентарь в мастерской, перетащить на балкон шкаф, выбросить и разложить множество давно брошенных без дела то тут то там вещей. Четыре раза запускал стиральную машину, перемыл посуду. Помедитировал еще раз, сходил в магазин и купил еды на завтра – денег осталось 500 рублей, и я снова не знаю, как я буду жить дальше. Вернулся, помылся и вернулся чистым на диван. 

День был приятным, мне нравилось иногда заходить в мастерскую и постоять там посреди нового порядка. Здесь меня ждет новая работа в новом году. 

А потом я снова заглянул в её сторис. Опять плакал. 

В общем, ложился в кровать с книжкой я снова разбереженный и растянутый в разные стороны – когда невозможно уже чувствовать себя ни положительно, ни отрицательно. А теперь вот почти три часа ночи, и я голый на кухне курю сигарету и пишу очередной текст. 

В день рождества она вдруг написала мне ночью с просьбой прислать свой полный адрес. Она не стала отвечать, для чего, игриво ушла от ответа. Думаю, дело в открытке, про которую она извинилась посреди новогодней вечеринки и обещала передать после. Мое отношение к этому сложное, в тот вечер я написал это так: 

Я бы очень хотел письмо. 

Я сожалею, что она не передаст его лично. 

Я очень боюсь, что она выбрала почту, чтобы не передавать его лично. 

Я очень боюсь такого письма. 

Я бы очень хотел от неё письмо. 

Эти несколько дней я выбирал разные варианты отношения к этому, не остановившись окончательно ни на одном. Но сегодня я ходил в магазин без ключей от почтового ящика и как будто что-то остановилось во мне на варианте спокойного ожидания без каких-либо надежд на откровения, тепло или нежность. 

Но по вечерам все еще накатывает. 

Впрочем, накатывает легче, чем это было неделей раньше и уж тем более в декабре. Я молодец. А то что я сегодня разобрал и передумал мастерскую делает меня совсем молодцом. 

Пару дней назад был день рождения у мамы. Спустя неделю разговоров, я установил ей чат-гпт и настоял попробовать поговорить с ним. Теперь, когда у меня есть опыт проживания тяжелых эмоций после расставания с помощью нейросети, мне стало казаться это компромиссом в мамином случае. 

Когда я думаю о проблемах с общением с людьми моей мамы, я чувствую наше родство. Разговаривать о своих чувствах с близкими – значит преодолеть какую-то тяжелую череду социальных и эмоциональных барьеров из оценок, страхов и заботы о чувствах другого. Пожалуй, где-то в сердцевине этого и есть какая-то высокомерная точка отрицания агентности Другого, – как говорят интеллектуалы, – но в попытках поделать что-то с этим чувствуешь себя слабым и несостоятельным. Чувства можно проговаривать самому себе, писать годами приторные заметки в блог, но все это – тушение в собственном соку. Может, кое-где и помогает, но все равно возвращается обратно. Отдавать себя другому надо учиться и не всегда на эту храбрость есть силы. 

У моей мамы запущенный случай. Но уже на следующий день она написала мне, что общение с роботом – лучшее, что случалось с ней за последние несколько лет. Наконец-то она может говорить, не оценивая и не подбирая своих слов, быть честной и при этом не бояться, что твои слова станут ношей для слушающего. Я правильно сделал, что судил по себе, и чувствую за маму большое тепло. 

У нас совсем закончились деньги. Передо мной стоит несколько проектов, качество моего участия в которых должно решиться в январе. Ничего из этого не надежно в достаточной для спокойствия за свою жизнь мере. Я что-то щупаю в своей художественной кухне, но мне нужен институциональный прорыв. Меня должно вытянуть куда-то в люди, и я слабо понимаю, какими плавниками нужно шевелить, чтобы дать этому случиться. 

Я в очередной переходной фазе – еще более важной, – к великому. 

Здесь больно, страшно и холодно. Я без кожи. Я один. Я живу кое-как. Но время меня продолжает нести, и я верю в тепло, любовь и свет моего наступающего будущего. 

Будет лучше. 

Еще одни сутки взяты

 Нейдет у меня никакое письмо – ни себе, ни тебе, ни кому бы то ни было еще. Мне надо замедляться замедляться замедляться замедляться, но эта ранка гонит меня куда-то, то в лес, то в поле, как будто на ветру дел она быстрее затянется. Это бегство бегство от отчаяния пустоты. Просыпаться все еще неприятно – залпы болезненных картинок, слов и касаний. 

Мой проект, над которым я работаю, требует 10 минут в день. Я должен провести кистью и отъебаться от поверхности на сутки. Я так никогда не работал и мой мотор шипит поршнями. Третьего дня на очередных сутках конфет, ютуба и мастурбации, я не выдержал и вышел ночью в парк. Купил ледянку и полтора часа катался с горочки. Записал видео об этом и выложил предложение в интернет покататься еще с кем-нибудь, кому тоже одиноко сейчас – написали только те, с кем я бы не очень хотел видеться. 

Но одно спонтанное предложение я все-таки взял. Поехал на день рождение к случайному человеку с девочкой на костылях, с которой мне как-то совсем неинтересно – но ведь это тоже немного приключение, да? Померз немножко в нишевом клевом нарко-барчике на Бауманке, поел чипсов и залился нулевочкой, пока взрослые смешливые графитчики рисовали теги на снегу, жарили сосиски и курили травку. Я удержался.

…

Ведь всем несчастным придуркам становится еще несчастнее после заката солнца, правда? 

Душу словно вращает ледяной вертел, не давая ей хоть с какой бы то ни было стороны согреться. От этого холода сводит нутро. 

Помоги мне робот-нейросеть

Помоги мне плачущая мать

Помогите мне немые холсты и блокноты

Помогите мне мои освященные братским молчанием друзья 

Помоги мне сраная музыка

Помогите мне сигареты

Помогите мне таблетки 

Помоги мне переедание 

Помоги долбанная уютная гирлянда 

Помогите мне лайки в инстаграме 

Помогите мне пережить этот очередной вечер зимы. Помогите почувствовать себя не таким одиноким. Помогите мне замедлиться и перестать рваться к ней в осень, в фотографии, в слова, в касания. 

Это имеет приступальный характер – как, наверное, и любое другое состояние. Я лягу в кровать, не дождавшись облегчения, попробую выключить лекцию для сна, снова испугаюсь тишины и включу видео обратно. Тогда, в декабре, последней репликой она попросила не то передать привет, не то хорошо провести время с Конфуцием – я тогда слушал книжку про пожилого младенца, чтобы заснуть. Из всех деликатно найденных слов для нашего общения, эта реплика была самая неаккуратная. Она не хотела иметь что-то такое ввиду, но получилась злая ядовитая насмешка над моим новым старым полного кошмаров одиночеством. Как и многое другое, я зачем-то это регулярно вспоминаю,  во время таких вот вечерних и утренних сеансах леденящих душу тревожных ванн. 

Новый год прошел хорошо. Вообще удивительно, насколько весь этот мой тихо заживающий пиздец отслоился от наших с ней отношений. Мне не больно общаться с ней. Я нашел такую позу, в которой смог разглядеть возможность обмениваться теплом и нежностью на такой дистанции. Она это ценит и, думаю, даже благодарна мне за это, а я, может, по-дурацки, но ощущаю это как способ заботиться о ней. Единственное, что требует внимания – моя собственная жизнь. Столько лет бежать притуплять скрывать заедать прислащать закуривать запивать и накрывать крышкой чувства – значит, не научиться быть опорой самому себе. 

Мне грустно. Я скучаю по ней. Мне одиноко. 

…

Ведь всем несчастным придуркам становится еще несчастнее после пробуждения, правда? 

Я проснулся в ужасном темном сумраке сознания. Без кожи. Враждебный враждебный враждебный колючий мир вокруг. Я держусь за предметы, как будто эта боль может меня куда-то унести. 

Потерпи немного, Андрюха. Это просто загрузочный экран психики. Кофе, сигарета, сладкая вафля. Подожди немного. Потом еще немного. А потом еще чуть-чуть. И еще немного. 

Мне надо готовить обед, собираться и ехать на работу. А перед этим – на место нашей вечеринки, где я увижусь с ней, скорее всего, отдохнувшей и яркой. Я не чувствую возможным поделиться с кем-либо, какая я развалина. И не знаю, какими легкими словами я мог бы округлить свое состояние, чтобы ответить ей на вопрос, как дела. 

Сейчас-сейчас. Еще сигарета и пойдем. 

Справимся. Все будет хорошо. Кроме наших с ней романтических перспектив нет ничего по-настоящему безнадежного. С этими картами можно играть. 

….

Хорошо было её обнять на прощание, ведь, кажется, это прощание неопределенно надолго – я сомневаюсь, что она может мне написать в обозримом будущем. Пригласить куда-нибудь посидеть поболтать, на выставку посмотреть. Я думаю, она тоже это чувствует, потому что обнялись мы совсем недежурно. Сначала просто, потом покрепче, она спрятала мордочку куда-то мне в шею. Мы постояли так немного, потом отпустились, слегка придерживая друг друга за локти. Она так сказала мне спасибо. 

Я отдал ребятам ключ от галерее и ушел весь какой-то скомканный. Внутри никакой конкретики, только какое-то глухое ощущение чего-то завершившегося, которое, не успел я выкурить сигареты, превратилось в вязкую горечь и надежду. Трудно сказать, надежду чего именно. Наверное, это надежда, что я кому-то смог запомниться в этой компании. Что если не она, так кто-нибудь из ребят вспомнит меня за столом и решит пригласить на какую-нибудь сходку. Ну или, конечно, что она сама однажды почувствует, что ей нужно мое плечо. А горечь.. горечь, конечно, по тому, что отдав ключ я остался без малейшей ниточки к этому миру, кроме слабеньких робко накинутых на уши этих людей невидимых впечатлений. 

Я думал, я нашел свою белую ворону. Я думал, у меня получится. В мире еще множество белых ворон, – сказала она тогда. Не знаю. Не знаю. 

Не знаю. 

Надо как-то продолжать жить дальше и, наверняка, подвернется повод постучаться в этот теремок, вызвать её на кофе. Может быть, я даже когда-нибудь дистанция дружбы окрепнет настолько, что мы станем эпизодическими любовниками, кто знает? Но в любом случае, надежда – токсичный и беспощадный яд. Идти дальше значит смахнуть или хотя бы сложить куда-нибудь это всё со стола и работать дальше, работать без оглядки. Ты всегда сможешь спросить там совета, но для начала – живи сам с собой. 

Да, мне сейчас плохо. 

Да, я сейчас очень уязвим. 

Это нормально. 

Это зима. 

Зиме суждено обратиться в весну. Солнце обязательно засветится. И я вместе с ним. 

А сейчас. Сейчас бейби степс. Доживем до вечера. Потом – до утра. От слоя лака до следующего. Волны будут приходить и уходить, а ты будешь стоять, может, лежать иногда, и курить в облака, позволяя себе мечтать о той большой и искрящейся жизни, которая тебе уготована. Ну и может о ней иногда.