Капец
17.10
Знаешь, о чем я думаю, когда моя коммуникация с мамой проходит успешно? Что если твои детские пубертатные травмы решаются так обыденно, без драм, криков, соплей и слёз - как будто бы легко, — твои детские пубертатные травмы надуманны и являются лишь плодом гармонов и популярных студенческих мелодрам. Мне страшно сказать себе, что я действительно сильный и преодолеваю жизненные трудности успешнее некоторых других людей на планете. Это при том, что где-то глубоко в душе я все-таки позволяю себе видеть явное несчастье в своей жизни — но делаю все равно это как-то корыстно, подсчитывая одно за другим и рассчитывая, что получу за это какую-то награду, похвалу. Удивительно, как оставаясь, в сущности, на одной позиции, - позиции признания несчастья, - я умудряюсь вместе с этим одновременно это несчастье совершенно обесценивать.
29.11
Солнца нет, но почему-то все равно все видно. Похоже на сумерки, только ни Луны, ни облаков нет. Вместо них просто какое-то буро-рыжее темное, но излучающее свет небо.
Горизонт пустой. Ты никогда такого не видел. Иногда воображение дорисовывает очертания гор или зданий, но они как-то сразу пропадают.
Ветра нет. Есть только вода. Когда ее так много, вода перестаёт быть чем-то и становится таким же ничем, как песок в пустыне. Но эта вода ещё более никакая - ни холодная, ни горячая, вкуса нет. Издать какой-то звук получается с трудом - твоя рука бултыхается, но звук еле слышно. Как будто его тоже дописывает воображение, но как-то робко. Как будто эта вода старается не шуметь по каким-то причинам, известным только ей и этому странному небу. Капли ничего не весят, с руки они слетают незаметно. Но почему-то разница между водой внизу и воздухом наверху совершенно очевидна.
Тихо, но в этом есть какое-то напряжение. Так бывает, если купаться перед бурей, - только здесь напряжение какое-то другое. Как будто буря здесь не наступит никогда.
Ты ныряешь и проталкиваешь себя парой движений руками и ногами вглубь. Под водой эта её странная никак-ущность ощущалась ещё более явно - никакого давления в голове или изменений в температуре. Просто стало очень темно - настолько, что не видно ни зги, ровный чёрный цвет перед глазами. Как будто эта вода не просто не пропускает свет, она сама по себе чёрная. Как будто она и есть этот чёрный цвет.
Рук как будто нет вовсе, от рук и ног остались только ощущения. А были ли они вообще? Может, когда ты бултыхал рукой, воображение дорисовало руку, а не звук? Кажется, что ты чувствуешь, как правая рука взялась за левую. Кажется, что ты чувствую, как она ее сжимает. Но в темноте приходится представлять визуальный образ того, как ты это делаешь - а значит, и ощущения могут быть простой сопровождающей привычкой.
Ты ныряешь ещё глубже. Ещё. И ещё.
Голова начала гудеть, а легкие гореть. Но стоило тебе запаниковать и остановиться, ощущения ушли - как если бы ты все это время дышал и сидел на месте. Только ты глубоко под толщей чёрной странной никакой воды посреди странного тускло освещенного ничего.
Ты плывёшь ещё. В монотонности движений и полной черноте всего тебя одновременно пронзает два новых ощущения. Их можно назвать так: «я здесь не один» и «впереди чернота стала светлее». Трудно сказать, связаны ли они как-то друг с другом. Непонятно, откуда вообще взялось это ощущение не-одиночества, но что еще более странно - совершенно непонятно, рад ты этому или нет.
Делать нечего. Ты плывёшь дальше - к менее чёрной темноте.
9.11
Завтра 5 лет со дня смерти папы. Взял отгул на работе. Как будто бы не за чем - меня никто никуда не звал в этот день, - но, кажется, я просто не хочу потом оправдываться на работе за какой-нибудь неаккуратный эмоциональный скачок.
Вот это завтра - и что? Хотелось бы завтра встать с кровати, отойти в сторону немножко, стать звездой и чтобы в один момент все тело прошило пулевой очередью одно большое горе. И когда это стихнет, лечь куда-нибудь под плед с головой и быть там до следующего утра, заживать. И никто в твоей голове не спросит тебя ни о чем, ведь голове, как и всему телу, будет очевидно: ты - любящий сын, ведь ты только что пережил горе.
Пусть это и звучит мрачно, но так действительно было бы легче. Эта боль-без-вопросов имеет не только своё начало и конец, но она и крайне убедительна. То, что происходит у меня, убеждает всех, кроме, кажется, меня самого.
Не знаю, как у кого, но для меня это превращается в какую-то полу-боль, в которую ты до конца не веришь, но которая навсегда добавляет специфический привкус ко всему происходящему с тобой. У всех, кто сталкивался с подобными ситуациями, есть свои особые обстоятельства - именно это безусловное отсутствие какой либо ролевой модели и делает тебя взрослым. Ты, я, каждый из нас переживает на 100% уникальное несчастье.
Единственное, за что мы можем - и так и делаем - ухватиться, так это набор ролевых моделей при несчастьях вообще. Все-таки, горя разные, но как будто бы их переживания можно свести к каким-то универсалиям. Мы чувствуем, что есть некоторая градация тяжести горя, каждой из которой социальному процессору внутри нас важно подобрать адекватный способ переживания. Но тут хуета в том, что если мы не сможем классифицировать тяжесть нашего несчастья - никто внутри нас не скажет «хватит, ты это пережил».
На самом деле, здорово то, что папина годовщина хотя бы однозначное несчастье. Во второй половине этого года со мной происходят и гораздо более неоднозначные вещи, и я применяю, кажется, весь инструмент заинтересованного в жизни молодого человека, чтобы увидеть в этом позитивное.
Взять работу. Уже месяц как я рабочий человек - 5/2, режим, зарплата. И ничего об этой работе я не хочу написать здесь - примерно по той же причине, почему за последние 8 лет я не пересказывал в своём блоге смешного анекдота. Все, что происходит со мной по будням с девяти до шести - весёлый анекдот. И, как бы эта реальность и эти люди не стоили того, чтобы их запечатлевать, я боюсь, что когда мой анекдот будет записан, его улыбка потеряется, а его горечь не то что выйдет наружу, но сам факт записи ее как-то гиперболизирует. А это никому не надо.
Мне нравится думать, что все-таки мне остаётся какая-то сдача с моей привычки записывать. Эта сдача - целый космос впечатлений и историек, который я волоку на себе. Иногда мне кажется, что именно это помогает мне продолжать находить позитивное. А ещё иногда мне кажется, будто это поможет мне вообще никогда не отчаиваться по-настоящему.
Вот это звучит здорово. Но ведь именно это и делит всякую боль на два. И именно эта полуболь навсегда приглушает всякую радость. Ну, как будто бы.
Прошёл рабочий день, какая-то ночь и вот я просыпаюсь в семь утра этого самого дня. Не чувствую ничего.
Ну, ничего. Умылся, прибрался, помедитировал. Продукты приехали на неделю. Скоро кошкам еду привезут.
Лежу и рассматриваю в голове альбом с воспоминаниями, которые за последние 5 лет спонтанно приходили в голову и надломляли меня. Это такая мелкая стружка нескольких минут необычных ощущений, которая складывается в одну объемную картинку.
Темнота ноябрьского вечера в окнах, палата сердечников с тусклым жёлтым светом, очень худой папа на койке, а рядом дядя, его здоровая копия, который мужественно мурчит ему что-то дурацкое своим кошачьим голосом, а папа, вращая огромными глазами в таком уже маленьком теле, что-то ему отвечает не своим, сдавленным болью тихим голосом.
20.11
Не знаю. Когда я увидел Дюшана под общим наркозом, эту шерстяную куклу, я сразу вспомнил Эстер. Вернее, эту самую секунду, когда ты всем своим естеством понимаешь, что в эту самую секунду она умерла. И видеть таким Дюшана, - пусть я и держал его, когда ему вкалывали наркоз, пусть я знаю, зачем это и что это, - мне было просто невозможно. Меня трясёт и я не могу избавиться от ощущения, что я совершил предательство против жизни самой по себе.
04.12
Пришла мысль - дурацкая, но блестит. У нас тут курс в школе по деколониальной теории в искусстве закончился, и после него я не могу перестать думать о феномене ориентализма. Меня зачаровывает, какая эта идея в сущности дикая, невежественная.
Курс закончился, начался новый - что-то про пространство в искусстве. Какой-то блять качок с ужасно некрасивой мордой на фоне каких-то стен с огромными печатными словами курсивом, бубнящим еле слышным голосом начинает: вот-де в названии курса есть слово «пространства», поэтому надо объяснить сначала бэкграунд идеи «пространства». И начал показывать самые первые карты человечества вообще - это невероятно, между прочим, завораживающее зрелище, - но там я узнал любопытный факт: первые средневековые европейские карты «верхней» стороной света ставили восток, а не север, как мы это делаем сейчас (mappa mundi) И это времена мощной власти христианства, поэтому восток был как бы потерянным раем, местом, откуда пришёл Христос, и идёт благо. Как будто такое холодно-объективирующе-высокомерное отношение 20-го века - это как бы естественный откат после большого векового религиозного экстаза средневековья. Такой кризис среднего возраста, агония осознания пика, когда чувак вдруг начинает пытаться доказать себе, что он НЕ на пике. Появляется кумир или друг, которым чувак как-то уж очень увлекся. «Попадает под влияние», так сказать. А потом бам - и отпускает.
При этом карта с белым мужчина-бог с бородой, который держит земной шар, стал потихоньку трансформироваться в живописные картины с белым мужчиной-учёным с глобусом в руках. И, например, картина Уильяма Блейка «Ньютон» выражает смятение этого чувака, его кризис. Она критикует Фауста и ставит этот идеал как проблему.
А колонизация? Рабство? Это же истерика инфантильного коллективного сознания, стадный инстинкт стада, состоящего из стад. Разочарование, обида, боль и на - насилие, презрение.
Бля начали с ненависти, но к концу лекции меня этот качок препод просто покорил. Ужасно интересная лекция, но препод от этого становится ещё интереснее, - но при этом рассказывает он очень смешно. Если долго его слушать, начнёт казаться, будто он ужасно не хочет много говорить, но чтобы ответить на поставленный вопрос наиболее обстоятельно и правильной он вынужден договаривать. Глазами и мимикой он просит себя остановиться, но рот продолжает выдавать из себя слова.
Капец