А я очень люблю банановую начинку.
Мне было необходимо добраться до североамериканской границы США пешком - я точно знал, что мне нужно на самолет, который вылетал из, не дать не взять, - Вашингтона, но совершенно не имел понятия как я оказался в Канаде. Или не помнил этого. Было прохладно и сыро, конец весны, вечер на дороге посреди леса. Я встретил полицейского, шедшего мне навстречу и спросил как мне лучше дойти до границы. Он развел темноту руками и показал что именно тут и начинается тупик. Я упер руки в картинку впереди - действительно тупик. Весь мой путь вперед оказался одномерной шикарной картиной. Дорога, асфальт и трава, ковром была отвернута, как во время большой уборки и полицейские, чтобы я им не мешал делать то что они должны были делать под ковром моей реальности, по вечернему ворча, открыли мне двери в воздухе.. Кому приходилось бывать в очень старых театрах или хоть чем нибудь похожем, меня смогут понять. Руки полицейских прошли куда то в темную пустоту окружающего и отодвинули тяжелую, пыльную и по ощущениям очень мягкую и бархатистую штору, будто занавес на подмостках, за которыми оказалась двустворчатая, старая, словно десятилетиями не обновлявшаяся, облезлая сине-зелено-белая дверь, которая закрывается на глупую ржавую щеколду.
Войдя, я оказался в таком же сине-зелено-бледном кафельном помещении, где пахло хлоркой, но в отличии от подобных сортиров, которые встречаются в зданиях, отрицающие время и реальность и выставляющие это на показ, будь то ленинская библиотека или старая школа, там было по воздуху понятно что там абсолютная чистота. После того как я походил по нему, недоумевая как я тут оказался и почему вообще я там оказался, показалась какая то женщина, выглядящая как медсестры того же времени что и двери с ржавыми старыми щеколдами - такие обычно нанимаются няньками для детей не шибко богатых семей - копна рыжих кучерявых крашенных волос, квадратное туловище с крестиком поверх сумасшедшей расцветки или узором распродажной блузы, и до безумия доброе румяное лицо. Единственное что отличало ее от нянек - зачем то накинутый крахмальный белоснежный халат.
Поймав мое недоумение, она сказала что то вроде - "Я не могу сказать где твой выход или куда тебе нужно выйти. Ну, попробуй что ли походить, подумай, поднимись по лестнице, разомнись". Я не смотрел на нее в этот момент, но знал что сказано это было с такой же старой и ржавой ухмылкой, которая щеколдой пыталась запереть мудрую, но беспросветно тупую иронию пожилого человека, который жил одним местом, одними правилами и одной жизнью. Я поднялся по лестнице и каким то образом заделал целый круг по комнате и вышел вновь на первом этаже перед этой женщиной. Вдруг, до меня что то дошло и я, вновь вскорабкавшись на второй этаж, нашел такую же штору где то в стене и вышел, сказав этой няне в халате какой то панчлайн в ответ на ее очередную ворчливую иронию, от чего она и я улыбнулись, на чем мы и расстались.
Я оказался на винтовой лестнице в огромной дорогой комнате с коврами, каминами и гигантской новогодней елкой посередине. Такие комнаты чудные документальные фильмы по праву пририсовывают царским семьям в сочельник. Паркет, люстры, настоящая зала. Щелкунчик. Но в углу этой комнаты стояло кресло дантиста. Рядом с ним стояли мои приятели, девушка одного из них и ее подруга. Девочек прошу подождать - я был страшно рад видеть ребят, иду обниматься с ними, мы кричим, держимся за плечи, мол ебать мы встретились, адски радостные. Один из ребят орет мне в лицо, перекрикивая радость - "чувак, давай играть в пантомимы!!", на что я ором отвечаю, что этот дом создан для пантомим. Наоравшись, мы легли на ковер, к нам подходят девочки и ложаться рядом. Девушка моего друга легла по кошачьи таким образом, что выложила будто бы в просящем жесте ладони, на что я по достаточно старому и наверное любимому приколу вложил ей в руку пару монеток - на что она жутким образом расплакалась, отвернулась с окаменевшими руками, ее стали все успокаивать и последнее что со мной происходит в этой комнате - я проваливаюсь от стыда.
Будь это какой то неприятный всем кроме меня фильм, а не текст, накорябанный с утра и склеянный из сна с банановой начинкой, здесь была бы отдельная немая сцена-иллюстрация, как бы между главами, этакий повествовательный крем между бисквитами. Но его не будет, ибо картинку эту я буду описывать дальше. Просто здесь этот абзац стоит чтобы мне самому было интереснее вспоминать хронологию моего пироженного сна.
Я иду вечером сквозь кварталы рядом с домом поздно вечером в сопровождении с другом, и рассказываю свое приключение с монетками. Но представил это несколько иначе (тут вот эта самая крем-сцена). Что если маленькая девочка, лет пяти-шести, наивно протянула тебе руку, а ты гадкий и тупой взрослый положил на ее ладожку небольшую деньгу-монетку? Она же совершенно не имела ввиду деньги, она руку хотела твою взять. Оказаться под опекой взрослого, довериться кому то, на что ты из за всего сразу почему то решаешь от этого откупиться. Девочка плачет. И ты завафлил момент всей своей жизни, ведь этот момент своей ничтожной, как бы взрослой меркантильности ты будешь помнить всю свою жизнь. И тебе будет за это стыдно. На что друг пространно и почти слышно ухмыляется, задумчиво катая сигаретный бычок меж пальцев, роняет, что знавал парочку таких людей. Продолжая дымить сигарету, он предлагает пройти сквозь территорию детского сада. Я замечаю пару копов, зачем то совершающих патруль на территории детского сада, но они на нас не обращают внимания. Я сильно отстал от приятеля, и когда догнал его он оказался уже в здании детсада и на первом этаже тот забрел в какой то кабинет и уселся курить за компьютером. Я подсаживаюсь, все еще пряча, как это делают уголовники и солдаты, тлеющую сигарету в ладошке. Пока курили и бесцельно смотрели на зачем то работающий монитор, из-за спины мне кто то начал на шею складывать рекламные флаеры, в буквальном смысле проводя ими по шее, чтобы я мог взять с затылка бумажку и прочитать не оборачиваясь. Флаер, с нацарапанными предложениями шариковой ручкой персонально для меня, рекламировал новое компьютерное железо по дешевке. Пока я читал, неизвестные руки мне еще и еще флаеров с разными предложениями и пробниками пихали за шиворот, на стол передо мной, на колени.
Так, за пару минут, словно цыгане, нас окружили школьники которые пытались нам впарить кучу компьютеров, а их бабы выключили свет и параллельно с этим как то слишком однозначно веселились. Ну знаете, то самое веселье для массовки, которое показывают в плоском кино. Словом, когда мы собрались уходить, парни нам намекнули что копы (которые стояли у нас за спиной все это время) согласились на такую крышу только при условии, что пойманные лохи заплатят 25 тысяч, или они убьют главного школьника-организатора. Я начинаю сардонически смеяться, мол ты правда думаешь что мы идем понедельничным вечером по району сквозь детсад и на кармане такие бабки. Он меняется в лице, вроде понимая, и отпускает нас повышая для фуражек голос на фразе, что нам мол все равно идти долго. Мы одеваемся, я ору в толпу женского веселья в поисках бабы в оранжевой шапке, мне показывают, я стягиваю с нее свою шапку, на что все школьники реагируют как на последний зашквар, ближайшие к ней бабы извиваются в хохоте, который можно услышать повсеместно. Это тот самый хохот, которым смеются друзья или подруги однокашника, который откровенно, но нечаянно нахамил в лицо старшему. Трудно описать, но он всегда звучит в больших компаниях после школы в автобусах. А та, что оказалась в моей шапке нелепо извиняется, выкает и делает прочий ужас для взрослеющего студента. Под весь этот серпантин мы вышли и я проснулся.
Записывая, переписывая и наполняя новыми всплывшими деталями свое собственное вторниковское ночное пирожное, я, нечаянно увлекшись в метро, совершенно забыл подготовиться к учебе, и к последним строкам обнаружил себя у кофейни, с которой у меня не такой старый, но странный роман. За это мне обязательно сделают выговор - важные заведения всегда ревнуют к праздным интрижкам с кафе. Единственное что мне остается - пожать плечами и спокойно, чавкая, доедать свое пирожное с банановой начинкой, запивая кофе в кафе-любовнице, с которой я изменяю всем срочным и важным делам.