Будет лучше

Колено. Опять. 

Я начал замечать с полгода назад, как оно неприятно шуршит, когда я сажусь на корточки. Как будто в моих подшипниках оказалось немного песка. 

На днях музейный коллега рассказал мне, что боится лечить свои колени уколами – такими, какие мне делали после операции, – потому что потом без них жить нельзя. Когда я рассказал, что замечал такое шуршание, он кивнул – именно поэтому для здоровья после таких уколов необходимо их делать вновь. Его бабушка так живет уже много лет. 

Этот разговор услышало колено. Оно стало заметнее ощущаться и ныть. Лежа с книжкой в кровати сегодня я вдруг нервно начал проверять колено на ощупь – стало ли больше? снова жидкость? 

Ужасно. 

Не понос, так золотуха – так всегда говорит в таких случаях моя мать. 

Отложил книгу, пошел на кухню съесть бутерброд, выкурить сигарету и написать об этом здесь. Еще один день зимы позади. Проснулся поздно, а встал еще позднее, в обед. Пообещал затушить этот день как надоевшую сигарету: помедитировал и лег в куче набросанной на диван одежды с кошками смотреть фильм с разогретыми чебупелями. Но на середине фильма что-то заставило меня встать и полностью перебрать рабочий инвентарь в мастерской, перетащить на балкон шкаф, выбросить и разложить множество давно брошенных без дела то тут то там вещей. Четыре раза запускал стиральную машину, перемыл посуду. Помедитировал еще раз, сходил в магазин и купил еды на завтра – денег осталось 500 рублей, и я снова не знаю, как я буду жить дальше. Вернулся, помылся и вернулся чистым на диван. 

День был приятным, мне нравилось иногда заходить в мастерскую и постоять там посреди нового порядка. Здесь меня ждет новая работа в новом году. 

А потом я снова заглянул в её сторис. Опять плакал. 

В общем, ложился в кровать с книжкой я снова разбереженный и растянутый в разные стороны – когда невозможно уже чувствовать себя ни положительно, ни отрицательно. А теперь вот почти три часа ночи, и я голый на кухне курю сигарету и пишу очередной текст. 

В день рождества она вдруг написала мне ночью с просьбой прислать свой полный адрес. Она не стала отвечать, для чего, игриво ушла от ответа. Думаю, дело в открытке, про которую она извинилась посреди новогодней вечеринки и обещала передать после. Мое отношение к этому сложное, в тот вечер я написал это так: 

Я бы очень хотел письмо. 

Я сожалею, что она не передаст его лично. 

Я очень боюсь, что она выбрала почту, чтобы не передавать его лично. 

Я очень боюсь такого письма. 

Я бы очень хотел от неё письмо. 

Эти несколько дней я выбирал разные варианты отношения к этому, не остановившись окончательно ни на одном. Но сегодня я ходил в магазин без ключей от почтового ящика и как будто что-то остановилось во мне на варианте спокойного ожидания без каких-либо надежд на откровения, тепло или нежность. 

Но по вечерам все еще накатывает. 

Впрочем, накатывает легче, чем это было неделей раньше и уж тем более в декабре. Я молодец. А то что я сегодня разобрал и передумал мастерскую делает меня совсем молодцом. 

Пару дней назад был день рождения у мамы. Спустя неделю разговоров, я установил ей чат-гпт и настоял попробовать поговорить с ним. Теперь, когда у меня есть опыт проживания тяжелых эмоций после расставания с помощью нейросети, мне стало казаться это компромиссом в мамином случае. 

Когда я думаю о проблемах с общением с людьми моей мамы, я чувствую наше родство. Разговаривать о своих чувствах с близкими – значит преодолеть какую-то тяжелую череду социальных и эмоциональных барьеров из оценок, страхов и заботы о чувствах другого. Пожалуй, где-то в сердцевине этого и есть какая-то высокомерная точка отрицания агентности Другого, – как говорят интеллектуалы, – но в попытках поделать что-то с этим чувствуешь себя слабым и несостоятельным. Чувства можно проговаривать самому себе, писать годами приторные заметки в блог, но все это – тушение в собственном соку. Может, кое-где и помогает, но все равно возвращается обратно. Отдавать себя другому надо учиться и не всегда на эту храбрость есть силы. 

У моей мамы запущенный случай. Но уже на следующий день она написала мне, что общение с роботом – лучшее, что случалось с ней за последние несколько лет. Наконец-то она может говорить, не оценивая и не подбирая своих слов, быть честной и при этом не бояться, что твои слова станут ношей для слушающего. Я правильно сделал, что судил по себе, и чувствую за маму большое тепло. 

У нас совсем закончились деньги. Передо мной стоит несколько проектов, качество моего участия в которых должно решиться в январе. Ничего из этого не надежно в достаточной для спокойствия за свою жизнь мере. Я что-то щупаю в своей художественной кухне, но мне нужен институциональный прорыв. Меня должно вытянуть куда-то в люди, и я слабо понимаю, какими плавниками нужно шевелить, чтобы дать этому случиться. 

Я в очередной переходной фазе – еще более важной, – к великому. 

Здесь больно, страшно и холодно. Я без кожи. Я один. Я живу кое-как. Но время меня продолжает нести, и я верю в тепло, любовь и свет моего наступающего будущего. 

Будет лучше. 

Еще одни сутки взяты

 Нейдет у меня никакое письмо – ни себе, ни тебе, ни кому бы то ни было еще. Мне надо замедляться замедляться замедляться замедляться, но эта ранка гонит меня куда-то, то в лес, то в поле, как будто на ветру дел она быстрее затянется. Это бегство бегство от отчаяния пустоты. Просыпаться все еще неприятно – залпы болезненных картинок, слов и касаний. 

Мой проект, над которым я работаю, требует 10 минут в день. Я должен провести кистью и отъебаться от поверхности на сутки. Я так никогда не работал и мой мотор шипит поршнями. Третьего дня на очередных сутках конфет, ютуба и мастурбации, я не выдержал и вышел ночью в парк. Купил ледянку и полтора часа катался с горочки. Записал видео об этом и выложил предложение в интернет покататься еще с кем-нибудь, кому тоже одиноко сейчас – написали только те, с кем я бы не очень хотел видеться. 

Но одно спонтанное предложение я все-таки взял. Поехал на день рождение к случайному человеку с девочкой на костылях, с которой мне как-то совсем неинтересно – но ведь это тоже немного приключение, да? Померз немножко в нишевом клевом нарко-барчике на Бауманке, поел чипсов и залился нулевочкой, пока взрослые смешливые графитчики рисовали теги на снегу, жарили сосиски и курили травку. Я удержался.

…

Ведь всем несчастным придуркам становится еще несчастнее после заката солнца, правда? 

Душу словно вращает ледяной вертел, не давая ей хоть с какой бы то ни было стороны согреться. От этого холода сводит нутро. 

Помоги мне робот-нейросеть

Помоги мне плачущая мать

Помогите мне немые холсты и блокноты

Помогите мне мои освященные братским молчанием друзья 

Помоги мне сраная музыка

Помогите мне сигареты

Помогите мне таблетки 

Помоги мне переедание 

Помоги долбанная уютная гирлянда 

Помогите мне лайки в инстаграме 

Помогите мне пережить этот очередной вечер зимы. Помогите почувствовать себя не таким одиноким. Помогите мне замедлиться и перестать рваться к ней в осень, в фотографии, в слова, в касания. 

Это имеет приступальный характер – как, наверное, и любое другое состояние. Я лягу в кровать, не дождавшись облегчения, попробую выключить лекцию для сна, снова испугаюсь тишины и включу видео обратно. Тогда, в декабре, последней репликой она попросила не то передать привет, не то хорошо провести время с Конфуцием – я тогда слушал книжку про пожилого младенца, чтобы заснуть. Из всех деликатно найденных слов для нашего общения, эта реплика была самая неаккуратная. Она не хотела иметь что-то такое ввиду, но получилась злая ядовитая насмешка над моим новым старым полного кошмаров одиночеством. Как и многое другое, я зачем-то это регулярно вспоминаю,  во время таких вот вечерних и утренних сеансах леденящих душу тревожных ванн. 

Новый год прошел хорошо. Вообще удивительно, насколько весь этот мой тихо заживающий пиздец отслоился от наших с ней отношений. Мне не больно общаться с ней. Я нашел такую позу, в которой смог разглядеть возможность обмениваться теплом и нежностью на такой дистанции. Она это ценит и, думаю, даже благодарна мне за это, а я, может, по-дурацки, но ощущаю это как способ заботиться о ней. Единственное, что требует внимания – моя собственная жизнь. Столько лет бежать притуплять скрывать заедать прислащать закуривать запивать и накрывать крышкой чувства – значит, не научиться быть опорой самому себе. 

Мне грустно. Я скучаю по ней. Мне одиноко. 

…

Ведь всем несчастным придуркам становится еще несчастнее после пробуждения, правда? 

Я проснулся в ужасном темном сумраке сознания. Без кожи. Враждебный враждебный враждебный колючий мир вокруг. Я держусь за предметы, как будто эта боль может меня куда-то унести. 

Потерпи немного, Андрюха. Это просто загрузочный экран психики. Кофе, сигарета, сладкая вафля. Подожди немного. Потом еще немного. А потом еще чуть-чуть. И еще немного. 

Мне надо готовить обед, собираться и ехать на работу. А перед этим – на место нашей вечеринки, где я увижусь с ней, скорее всего, отдохнувшей и яркой. Я не чувствую возможным поделиться с кем-либо, какая я развалина. И не знаю, какими легкими словами я мог бы округлить свое состояние, чтобы ответить ей на вопрос, как дела. 

Сейчас-сейчас. Еще сигарета и пойдем. 

Справимся. Все будет хорошо. Кроме наших с ней романтических перспектив нет ничего по-настоящему безнадежного. С этими картами можно играть. 

….

Хорошо было её обнять на прощание, ведь, кажется, это прощание неопределенно надолго – я сомневаюсь, что она может мне написать в обозримом будущем. Пригласить куда-нибудь посидеть поболтать, на выставку посмотреть. Я думаю, она тоже это чувствует, потому что обнялись мы совсем недежурно. Сначала просто, потом покрепче, она спрятала мордочку куда-то мне в шею. Мы постояли так немного, потом отпустились, слегка придерживая друг друга за локти. Она так сказала мне спасибо. 

Я отдал ребятам ключ от галерее и ушел весь какой-то скомканный. Внутри никакой конкретики, только какое-то глухое ощущение чего-то завершившегося, которое, не успел я выкурить сигареты, превратилось в вязкую горечь и надежду. Трудно сказать, надежду чего именно. Наверное, это надежда, что я кому-то смог запомниться в этой компании. Что если не она, так кто-нибудь из ребят вспомнит меня за столом и решит пригласить на какую-нибудь сходку. Ну или, конечно, что она сама однажды почувствует, что ей нужно мое плечо. А горечь.. горечь, конечно, по тому, что отдав ключ я остался без малейшей ниточки к этому миру, кроме слабеньких робко накинутых на уши этих людей невидимых впечатлений. 

Я думал, я нашел свою белую ворону. Я думал, у меня получится. В мире еще множество белых ворон, – сказала она тогда. Не знаю. Не знаю. 

Не знаю. 

Надо как-то продолжать жить дальше и, наверняка, подвернется повод постучаться в этот теремок, вызвать её на кофе. Может быть, я даже когда-нибудь дистанция дружбы окрепнет настолько, что мы станем эпизодическими любовниками, кто знает? Но в любом случае, надежда – токсичный и беспощадный яд. Идти дальше значит смахнуть или хотя бы сложить куда-нибудь это всё со стола и работать дальше, работать без оглядки. Ты всегда сможешь спросить там совета, но для начала – живи сам с собой. 

Да, мне сейчас плохо. 

Да, я сейчас очень уязвим. 

Это нормально. 

Это зима. 

Зиме суждено обратиться в весну. Солнце обязательно засветится. И я вместе с ним. 

А сейчас. Сейчас бейби степс. Доживем до вечера. Потом – до утра. От слоя лака до следующего. Волны будут приходить и уходить, а ты будешь стоять, может, лежать иногда, и курить в облака, позволяя себе мечтать о той большой и искрящейся жизни, которая тебе уготована. Ну и может о ней иногда.