Надо это тоже одеть в слова. Пусть.
Ты знаешь, как я говорил и писал о словах. В 2018 году я сформулировал наконец то, что начал замечать в 2014 – произнесённые словами чувства перестают быть реально испытываемыми чувствами. Они упаковываются в эти именно слова и навсегда уходят из твоей души, застывая в пространстве и в умах слышавших и читавших.
Я жил и пользовался этим принципом, считая такую "чистку" за поддержание эмоциональной гигиены. Многолетний опыт невысказанного научил меня быть чувствительным к малейшим процессам разложения, поэтому выбросить и забыть стало для меня новым благом. Каждое мое размышление, написанное в заметках, и каждое мое рассуждение вслух я выпускал из себя с чётким осознанием, что чувств, заставляющих меня это говорить и думать, я больше никогда в жизни не почувствую. Если мне была симпатична та или иная мысль, я брал нож, зарезал ее насмерть и методично рассыпал ее по строчкам.
Вскоре я довёл это ощущение до сознательной практики, и рука моя с ножом стала уверенной и непоколебимой. Но, кажется, у меня все-таки оставались идеи, которые я хранил и берег. Иногда я испытывал себя и, как мне казалось, намекал окружающему миру о существовании моей секретной идеи. Мне нравилось думать, что кто-то может считать эти намеки и таким образом понять мою идею, избежав при этом ее упаковки и изгнания ее из меня. Казалось, я сразу пойму, если это случится. Я стал искать единомышленников.
Я их не дождался. Я по-разному себе объяснял, почему я их не встретил – какие-то причины мне до сих пор кажутся сверхубедительными, но где-то внутри я все равно чувствовал досаду. Я продолжаю поиск, но при этом принимаю, что стоять и ждать не надо.
Конечно, это сказалось на наших отношениях. Они меня когда-то научили видеть «формирование» чувств и этот урок продолжается до сих пор. Мы стали очень коммуникативными. Я стараюсь дать максимальный проход наружу своим переживаниям, оттачивая мастерство их упаковки прямо на ходу. Мне кажется, я добился уровня коммуникативной способности, когда это перерастает из навыка в настоящую духовную практику. И вот когда между мной и Ей повисли слова, что мы очень разные люди, я решил принести в жертву мое неформулируемое. Я рассказал ей, что хочу стать известным художником.
Я почти не удивился, когда понял, что слова не идут. Я лепил их на ходу как попало, надеясь на отработанный навык. Но агония долго пожившей и обцелованной мысли не позволила сделать это ловко и быстро, поэтому получилось как-то херово. Я не жалею ни об одном слове, но это могло бы быть и более внятно, без суеты.
Мне кажется, это было правильно в рамках нашего разговора. Это была последняя недоговорённость во мне и, если Она теперь решит вдруг присмотреться ко мне по-внимательнее, я стану ей понятен целиком и полностью. Не уверен, что я Ей действительно интересен в такой степени, – все-таки, это неприлично, – но это уже не имеет значения, ведь эти чувства распаковать обратно нельзя.
Я живу дальше. Все идёт своим чередом, но о зарезанном секрете я думаю до сих пор. Я осознаю, что сам сочинил эти правила и каждым своим сознательным действием укреплял их силу. Поэтому когда я проснулся пустым, я совсем этому не удивился. Ничего больше не изменилось – дизайнером я снова стать не захотел. Была только эта пустота, из-за которой рисовать совсем не хотелось, творческие домашки делать тоже. Так и сейчас. Что же мне теперь делать?
Думаю, что на подходе чувство омерзения от самого себя – я должен срочно найти работу. А с этой пустотой можно разобраться несколькими способами:
1. Принять ее и поставить в освободившийся красный угол упаковку от высказанного. Помнить и любить то время, когда ты жил с чувствами, о которых напоминают эти слова.
2. Немного изменить направление своего тайного желания. Заменить одно или два слова, какое-то чуть другое значение придать, и полюбить новое, как потерянное старое.
Второе кажется проще. Но первый путь почетнее – если я научусь жить с формой в таком качестве, вся суть моей игры в упаковку чувств переломится в одно мгновение как грифель карандаша. Это будет эпохальная перемена Андрея Казьмина, которая принесёт кризис, а затем и полную переоценку всего, до чего Андрей дотянулся за 24 года жизни.
Не знаю. Я упёрся в то, что мне нужна работа. Новое место, люди и задачи перетряхнут меня хорошенько, а там будь что будет. Мне не страшно зарезать в себе художника, но очень не хотелось бы остаться в этом мире мужиком, который любит делать необычные подарки и раздавать советы.