От этой мысли мне резко подурнело. Я открыл окно. На такой скорости воздуха все равно не хватало, надо было как-то справляться тем что есть. Теперь, кажется, все в салоне слышали такой же белый шум, какой у меня был в наушниках, но я старался об этом не думать и шевелил себе волосы затекавшим в окошко ветром.
Медитация не скрадывает мыслей, а скорее наоборот – мысли набрасываются на замолчавшее сознание и наперебой просят излечить их вниманием. Навык медитации заключается в способности проходить сквозь эту толпу, сохранив направление мантры. Три года практики сделали мой шаг уверенным, но все-таки не неуязвимым перед некоторыми просителями.
Навязчивый шепот похоти все еще сильный дистрактер – весь путь может оказаться в его ведении. Но это нарастающее влечение хотя бы можно заметить в себе, когда как есть вещи, которые действуют внезапно. Сегодня я хочу выступить с новым текстом портфолио в мастерской и заодно спросить как бы между делом о потенциальных пространствах, подходящих для выставки моего проекта маслом. Мысль о том, как я буду это спрашивать, одним движением запрыгнула на меня и окутала всего тревогой. Я понял, что боюсь делать свою выставку.
Я не хочу позволять себе блядскую эзоповщину. На каждой работе серии указана Москва и дата – этого достаточно, чтобы подключиться ко всем возможным контекстам, но вдруг эта маневренность стала мне казаться недостаточной для выставки в сегодняшней Москве. Не вешать же мне распечатки соответствующих датам новостей! А если так – какие вообще СМИ здесь можно выбрать?
Смогу ли я вообще повиснуть в этой военной Москве?
Работам нужен зритель, и я даже думаю, что некоторому зрителю нужны эти работы. Хочу пугать. Хочу замолчать кого-нибудь. Но когда на меня сыплются частности этого хода – мне становится противно. Сделать такой зал? Сделать несколько залов? Сказать что-то сопроводительное? Противно. Ждать конца военных действий и в растерянной тишине делать залы, посвященные годам практики? Омерзительно.
Если это и делать, то, пожалуй, ничего кроме цифр дат. Высокомерное молчание посреди жадной заискивающей развески. Живопись требует чтобы на неё смотрели – и даже если она отталкивает, она все равно сначала зовёт. И вот это её звание ощущается унизительным заискиванием, до которого не хочется сводить себя. Тут-то, наверное, и появляется фигура куратора, буфер медиум окно, которая понимает эту розовую соплю, которая верит этой розовой сопле и ставит свое имя и волю рядом с этим алчным до внимания ребячеством.
Заниматься самым дорогостоящим видом искусства – дискредитирующее занятие. Показывать его в столице агрессивной страны – дискредитирующее занятие. Перекрикивать пушки, чтобы обратить внимание на свою работу – дискредитирующее занятие. Естественный ход моего профессионального окукливания подходит к концу, но мои обретенные в коконе рецепторы воют – только мудаки становятся сейчас бабочками.
Надо искать способ.
Надо искать способы.
Ни о чем другом здесь писать не хочу… но надо, наверное.
Хотел бы я написать свой Каддиш про свою маму. Перечитывать это страшно, а хочется отдать куда-то это всё, сделать из этого белую поэму, которая заберет это у меня и не поранит ни маму ни Стешу ни друзей ни кого бы то ни было.
F6 включает режим «не беспокоить».
Я знаю, что испытываю потрясения, но меня не потрясает. Это одновременно – я потрясен и шокирован; я чуток и восприимчив; я сжат до сухости и ничего ничего ничего не чувствую. Иногда удается плакать, но не достаточно, чтобы почувствовать облегчение. Художественная работа сковыривает что-то, но это… ну, надо работать дальше.
Нравлюсь я себе в этом во всем только в одном – я продолжаю, а не останавливаюсь. Я молодец! Хотя и удержать всё как следует не удается, и все равно причиняю боль. Но во мне есть силы работать, любить, просыпаться – и я за это себе благодарен.
Надо искать способы.