Время скачет. Пусть-пусть, а-ту, а-ту! Галопом по весне, зажмурившись до слез, держась за что попало, летишь и понимаешь – ты не против. Картинки повторяются как на маленькой юле: мятая голова после таблетки, бутерброды с сыром и кофе, часик в мастерской, душ, медитация в метро, обед на работе, встречаю, убираю, стираю, готовлю и ем ужин на работе, покупаю сигареты, метро, часик в мастерской, таблетка на ночь. Проект под стать моей новой жизни – слои надо обновлять минимум раз в двенадцать часов, очень удобно: покрываешь и упархиваешь, и когда вы снова встретитесь, будет время нового слоя. Сейчас закрывающий – ждём 36 часов. Тоже хорошо, можно наконец подмести стружку, смять пленку, смыть лаки, убрать переставить, сдвинуть, задвинуть, отложить, расставить. подготовить все, чтобы готовая работа увидела готовую к встрече с ней мастерскую. Я верю в неё, в эту рождающуюся работу. Не знаю, пройду ли я конкурс, но прошедший месяц подарил мне еще одно колечко на профессиональном дереве меня.
Все еще плачу иногда. Наглотаешься за день камешков разных, связанных с ней, может, день еще походишь, даже два, а потом ляжешь спать с таблеткой и вдруг внутри вот это. Можно много петушиться и говорить тут, дескать, плавали, известно – бывает, поплакай, подрочи, ложись. Но когда начинается, даже если знаешь и ждешь, никакого знания не хватит, чтобы это пережить спокойно. Взять и заплакать просто так не получается, и ты садишься как-то так, и думаешь о себе как-то так, и жмешь как-то так. Даже если вышло совсем чуть-чуть, становится легче, отпускает. Поворачиваешься, кладешь руку на кошку и потихоньку уходишь.
Эта дурацкая открытка пришла и закрыла какие-либо иллюзии по отношению к себе и моему прошлому. Взгляд цеплялся по привычке за ящик, я чувствовал его нутром, но проходил проходил проходил. Пока однажды третьего дня я почему-то отправил мужиков с 13-го ехать одних, даже если мы помещались, и пошел заглянуть в эту щель. Конверт. Включил фонарик – конверт человеческий, неказенный, пухловатый. Ключа с собой не было, поэтому я поднялся, снял пальто, взял ключ и спустился. На конверте никаких опознавательных, а внутри линованная бумажка, исписанная от руки синими чернилами. Короткий такой момент. Подруга потом спрашивала, о чем я думал – подумал ли я, что это от неё? что там может быть? Я ответил, что совсем ничего не думал. Эти месяцы общения с почтовым ящиком стали больше телесной, физиологической вещью, чем какой-то мыслью. Я ждал и заглядывал и даже думал о почте от неё как животное, и чувствовал этот кусок металла на стене как ощущает на себе чужой взгляд кошка. Я открыл клапан и пробежался по бумажке.
Кто такой Иисус Христос?
Многие люди задаются таким вопросом. Иисус Христос – один из самых известных людей в истории.
Когда Иисус жил на земле, то многие люди лично знали его. Слова этих людей записаны в Библии. Они объясняют, каким был Иисус Христос на самом деле. Во время крещения в воде Иордана Бог с губа помазал его святым духом…
Дальше – стих от Матфея 3:17 и еще несколько абзацев.
Заканчивается текст на обороте листа так:
А почему Иисус Христос умер?
Библия ясно отвечает и на этот вопрос. Если хотите знать больше, то для Вас есть бесплатный библейский курс по книге «Радуйтесь жизни сейчас и вечно».
И электронная почта с пожеланием всего мне доброго.
Ей бы понравился этот анекдот, если бы ей было представимо, что я все еще думаю о ней и допускаю простую мысль, что она может хотеть мне написать письмо. Не могу сказать, что этот короткий момент между увиденным и понятым меня как-то ощутимо ударил. Смешно мне тоже не было. Но когда я выпил таблетку и лег в кровать – внутри оказалось это.
Новый проект мне кажется изящнее прошлых. В чем-то. А в чем-то беспощаднее. Мне проще годами плести пустоту из своих мыслей, чем быть таким искренним. Я все еще прячусь, но стенка между мной и другими утончается. Мой профессиональный вызов – не обрушивая всей конструкции сцены, сделать этот экран едва-едва заметным. Таким, что любой, кто осмелится посмотреть туда, увидит меня без кожи. Трюк замысла в том, что едва ли кто туда будет смотреть. Я верю, что когда-нибудь это произойдет, но ждать этого не могу себе позволить. Безнадежная немота.
Я захожу в мастерскую. Она лежит на операционном столе – советском столе-книжке, – и претерпевает затвердение. Она оформляется. Завтра вечером мы встретимся, и она больше не будет моим переживанием – она станет работой, которую я сделал. И мы пойдем дальше.
Мама в отчаянии. Занимать денег не у кого, да и даже если – отдавать не с чего. Попросила у меня денег на продукты - я отщипнул от моих трех оставшихся на карточке тысяч половину. Я поцеловал её и сказал, что мы что-нибудь придумаем, но на самом деле я ждал этого отчаяния. Она больнее меня задает себе вопросы, которые я думаю для неё. Мы дышим этим разговором последние месяцы, и воздух заканчивается. Ей что-то надо делать со своей жизнью, и никто кроме неё этого не сделает. Ей страшно и мучительно, но я не чувствую к этому никакого сочувствия. Это – её жизнь. Она сама и никто другой сделала её такой. Я мог бы быть совсем жестоким, если бы не валил все на Андрея. Я виню его в каждом пьяном смешке и пролитой слезе моей матери. Я не могу его простить. Я не могу простить его дочерей. Он сделал из своей жизни обстоятельство, и теперь это присходит с моей мамой. Это её выборы, но его я все равно простить не могу. Совершенно уверен, что люди уходят из жизни волей. То, что он решил не бороться, не смотря на то, что это было суть последовательным продолжением его поведения последних десяти лет, я считаю поступком, достойным благодарности. Пожалуй, единственным его таким поступком. Не знаю, о чем мы будем с ней говорить. Наверное, я попытаюсь понять, какой у нее юридический статус и жестко буду убеждать придумывать варианты вместе со старшей дочерью Андрея. Она взрослая, и это не моя жизнь. Какое чудовищное положение дел, что детям постоянно приходится напоминать себе об этом. Положение дел становится еще хуже, если подумать еще немного, ведь ты все равно должен что-то с этим делать. Андрей был эгоистом и сделал свою жизнь обломком обо всех нас, переломав множество возможностей моей – не его – семьи.
Все это я отдам новому проекту. Черта с два мне станет легче, но это будет искусство, которое как перчатка сядет на мою безобразную злость и усталость от этой несправедливости, невежества, лени, малодушия и пьянства.