30.03
Не хватило 10 000 очков для прыжка выше головы. Игра шла очень хорошо – первым шаром я сделал почти сотню. Шло легко, непринужденно и, если бы я не знал, сколько я в нем практиковался, я бы решил, что здесь же была удача. Хотя в играх, где задействована ловкость и реакция, неизбежно прорастают суеверия.
Мы познакомились совсем недавно, в конце февраля на открытии, которое делала галерея, в которой она работает. Она была помощницей кураторки, встречала гостей, наливала водички и рассказывала, где что. Мы поболтали, люди подходили и отходили, и где-то тут я понял, что не свожу с неё глаз. В чем-то острая, но мягко слепленная красота. Если бы мне нужно было отдать ей предмет, я бы нашел для неё карманный перочинный ножик из детского дутого пластика. Вдруг мне стало очень больно. Пришла С. Раньше эта боль как бы была во мне, и контакт с ней переживался нормально, даже хорошо. Теперь, когда я чувствовал себя лучше, самый воздух, стоило ей оказаться в одном со мной пространстве, причинял мне боль, как будто я дышал стеклом и стоял на углях. Я выпил таблетку. Обнял её и спросил, является ли художником тот, кто не показывает никому свое искусство. Она выпутывала из волос рабочий пропуск и утвердила обратное моему. Я считал что нет, не является, но она меня убедила. Мы разошлись смотреть стены, но я все еще посматривал на помощницу. Я понял, что позову её на свидание.
За мою карьеру пинбольного игрока у меня действительно появились некоторые суеверия по отношению к игре. Например, если ты отошел от аппарата во время хорошей игры выпить газировки – волна уйдет. Или – если игра дошла до рекорда, сегодня играть в аппарат больше нет смысла, дальше будут только слабые игры. Мои 143 тысячи я сделал до странного просто. Конечно, руки помнят, и даже плохие игры что-то дают, но в этот раз было что-то еще. Я думаю дело в том, что она сказала, что оказалась несколько фрустрирована. Её лицо вдруг потухло и казалось, она вся наполнилась усилием, хотя голос и движения были как прежде. Воздух как-то поменялся, и она вдруг засобиралась. Мы вышли, попрощались, а я спустился и сделал 143 тысячи.
Я знаю, что ничего не сделал – это что-то там. Наверное. Я вышел гулять и почти сразу встретил коллегу, который шел из Музея. Мы поговорили, улыбнулись и разошлись, а внутри меня шумел ветер. Он умолял меня. Я посмотрел на часы – больший риск встречи. Ветер нарастал и просил меня уйти. А я смотрел в телефон и шел, и шел, пока не пришел к гаражу.
Если бы меня спросили, я бы ни за что не сказал, в какой момент я принял это решение. Я не знаю. Вот чего бы я не хотел знать, так это ответа на вопрос зачем. Ужасы.
…
Было тревожно. Экспозиция вела в библиотеку, да и вообще вся была посвящена её теме. Безупречный выставочный проект. Атаракса у меня с собой не было, но я все равно выпил стакан воды в кафе. Потом я объелся в бургер кинге. Я кое-что знаю о пустоте, ведь именно в неё я скидываю еду много лет...
01.04
разговаривать ни с кем не хочется. Пальцы собирают слова вяло, моторчик языка еле заводится. Мне кажется, я много отдал во время этой театральной авантюры, а окончательно все осыпалось, когда я услышал, что она чем-то оказалась фрустрирована. Мысли механически продолжают поступать, и я их также машинально встречаю и обрабатываю. Хорошая пара. Красивая девушка. С. говорит, что теперь она моя. Пинбольный музей – я здесь больше не работаю. Дима Горелышев смешно улыбается, когда мы жмем руки. Деньги. Новый блокнот.
Рисую постоянно. Когда я об этом рассказываю, люди жмут губами и, если рисующие, завидуют немножко, а если не рисующие, – тоже как будто немного завидуют. Кажется, что я нашел свою страсть и предаюсь ей, не смотря ни на что. Такой я молодец. Но изнутри это ощущается утратой. Рисование заполняет все мое душевное пространство ватой, которая впитывает все мои кошмары, а я, забывая с какого края я начал, берусь за что получается и выжимаю этот ужасный сок в чернила. Сейчас, в этом состоянии, когда слова идут неохотно, рисование становится моим единственным способом закрыть глаза и не видеть ничего этого. Это игра, которая не кончится, пока я жив – так это ощущается. Я могу начинать бесконечно, я могу заканчивать бесконечно. Мне ничего там не страшно. Мне нечего там стыдиться. Мои рисунки плевать хотели на то, как этот мир выглядит. Мои рисунки не имеют ничего общего с тем, что я о об этом мире думаю. Это какое-то третье автономное бытование, которое я могу только наблюдать и продолжать лить чернила, пока у меня есть я.
Когда я закрываю глаза, я не вижу белого листа, который разрисовываю. Все эти варианты и ходы, приемы и возможности гелевой корейской ручки. Нет. Я вижу сюжеты почти полугодовалой давности. Не удивляюсь, не содрогаюсь в страхе, только тихая глухая боль и усталая прогулка глазами по всем этим впечатлениям в поисках застрявшего кусочка лакомства, которое помогло бы мне ощутить еще хоть что-нибудь.
Но рисование, новая работа, встречи про искусство – все это на самом деле помогает мне держаться. Я вырву себя из этого мира за бороду и протащу туда подальше от этих слез, апатии, сальных наволочек, военных агиток, грязных сумасшедших, депрессии, родителей, смертей, грязи, – от дома, одним словом.
Я держусь на сыре, шоколаде и сигаретах.
02.04
Небо потяжелело. Я обливаюсь потом, объедаюсь конфетами. Свербит где-то там, да и всё.
07.04
Андрей, какая разница, если ты делаешь всё, что считаешь должно быть сделано.
15.03 (да, это монтаж, а не опечатка)
Конечно, это другое. Адреналиновая доза растянута во времени и вызывает опустошение. Единственная мысль, которая делает это состояние приемлемым, – идея, что мое сообщение выбило её из колеи, и что она вынуждена бороться с собой и болью обо мне. Гнетущая мысль, пахнущая слабостью, которая делает ужасное состояние просто плохим.
…
Это обман думать, что ты всматриваешься, что что-то поменять в себе. Но что-то меняется.
Психолог спрашивала, на каком куске в приступе переедания пицца становится либо никакой, либо противной. Я тогда сказал, что ни на какой. Но тут, кажется, какие-то кусочки её мне стали становиться противными. Это не злость, это не насмешка, это боль любования и усталая тихая… что это? Она вдруг другая, не просто чужая, а неприятная.
…
Это вежливость. Письма не будет. Она в весне и в другой жизни, куда она пошла не оглядываясь и наслаждаясь новым и собой. Бери пример.
22.03
ты постишь
ты смотришь
ты видишь
в тебя попадает
Зачем ты это делаешь?
Мне так одиноко. Мне некуда уехать от себя, мне к кому поехать. Я не хочу ни с кем это обсуждать, потому что чувствую, что слова мои пропадут куда-то и никогда не вернутся мне чем-то, во что я надеюсь этой откровенностью их обернуть.
Понимание – такая абстрактная вещь. Я не знаю, какие слова мне нужно услышать, чтобы мне стало лучше. Как долго мне нужно стоять с человеком в объятиях, чтобы душа почувствовала тепло. Сколько прыжков в это доверие мне нужно совершить, чтобы полететь.
The answer is blowing in the wind
Друзья – худшие помощники. Хуже только мама. Мне нужны художники. А еще больше – проект. Мне нужно найти выражение. Мне нужно найти свою честность. Мне нужно это отдать. Я хочу убивать своим несчастьем. Человек – дай бог это будет человек – отошел, ушел, уехал, лег. И вдруг понял: это страшно. Это навсегда.
Проект должен быть способен пускать меня в самостоятельность, откровенность, длительную пробежку по ветру этого Ада.
23.03
Беспрестанное вялое жжение ощущение собственной неполноценности. Усталое смирение к страху перед обстоятельствами, которые время от времени приходится пробегать глазами и отворачиваться, спрятав глаза куда-то в карман. Сидишь там в кармане и считаешь пощелкивая четками, сколько молитв ты уже прочитал. По себе, по маме, по с., по Москве.
Гуляю по городу и заглядываю голодными ищущими глазами в блюдца лиц. Лица отводят взгляд и стараются не думать, что со мной такое. Я тут один и это не дает мне покоя. Еще больше меня беспокоит это напряженное неузнавание, которое повисло в мастерской. Колебания от ребяческого удовольствия до зрелого ступора. Я должен быть никому ничего не должен! Но кое-кому я должен – себе. И мой заемщик мнется, прося отстрочку за отсрочкой. Я верю ему, он много работает и не оставит меня, но сейчас мне кажется, что я нуждаюсь в проекте больше всего на свете. Конечно, это никогда не заменит мне её, но с другой стороны, она бы никогда не смогла заменить мне это. Я ничего не брошу и не отвернусь от процесса, я буду искать в этих песках дальше. Я найду её, я найду свое, я найду нового себя.
25.03
Она бы удивилась, что я все еще думаю о ней.
26.03
С-41 родился.
Я вдруг посреди ночи, которую я должен был пролететь на таблетке-экспрессе, неожиданно взволновался. Делать было нечего, я пошел в мастерскую. Я увидел черные прямоугольники под поверхностью скотча и/или пленки, и подумал – вот где я могу спрятаться. Я пришел, сделал этюд с чёрными листочками с белыми буквами под пленкой и лег обратно спать. Через три часа я открыл глаза – как щелчок микроволновки, – это было готово. Я встал, пописал, почистил зубы, заварил кофе и сел писать. Я написал десять листов тетради, на которых подробно и по пунктом объяснил всё, что должно произойти на моих семислойных листах картона. Тетрадь закончилась на последнем слове.
Теперь – тактические маневры.
Нужно:
⁃ отработать технологию на штудиях
⁃ написать несколько абзацев текста
⁃ отснять все, что могло бы подкрепить идею
⁃ переделать презентацию и выступать с ней в Своды.
Роды – болезненный процесс. Ты мечтаешь отдать свою жизнь и внимание проекту, который станет твоей несвободой, в которой можно отдохнуть от ответственности за свою одинокую пустую жизнь. Но для этой роскоши надо платить цену болезненного вынашивания со страшными эмоциональными скачками экзистенциальных страхов и уверенностей. Понятно, что это не может происходить вечно, но по дороге начинаешь пугаться – а что если боль прекратится только вместе со мной? и остаток своей жизни я проведу с давно мертвым переваривающимся ребенком внутри, а потом просто умру от яда разложения плода, который не смогу из себя отдать.
Какое счастье чувствовать, что где-то там есть процессы, которые работают вместе со мной. Что не приходится работать голой мыслью трезвости, а есть глубинные воды, сами собой своей энергией пробивающие путь в нужном месте.
Теперь мне есть чем дышать. Мир совсем не стал от этого прекраснее, а мне не стало теплее и менее одиноко. Тем не менее, я стал чувствовать почву под ногами, которая станет моей точкой приложения для нового броска.
16.04
Это новое дыхание мне не помогло хорошо спать. Просыпаюсь каждые полтора часа. Голова перегружена. То, что я воспринимал как классную многозадачность и умение держаться на плаву, перегрело мою нервную систему, и теперь меня выкидывает из первой фазы сна обратно наружу разбираться со всем этим дерьмом. Приходится с этим мириться и писать в блог. Игра с проектом дошла до рекорда, я уверен, что я поступлю. Но пока проект трогать не надо, иначе будут слабые игры.