Унизительное противное кое-как собранное дерьмо. Тяп-ляп в головах. Стадное тупое в глазах. Гонор гонор гонор вранье вранье вранье вранье деньги деньги деньги деньги деньги хамство унижение деньги деньги деньги деньги вранье. Невежество, понты, сказки, перестрелки. Кто кого перебодает перетянет передержит переврет. Отвратительное говно.
Кадровичка обещала вызвать каждого и поговорить. В душе как перед дракой, в рюкзаке –>> договор допсоглашение и должностная инструкция. Ожидаю абсурд абсурд абсурд нелепый огромный кричащий унизительный за голову в дерьмо незаконный абсурд абсурд абсурд.
Нахавался наелся вранья отовсюду. Я навсегда облучен агрессией. Гниение, ненависть, тупость. Игроки подхалимы конформисты растерянные дети.
Ну что, бумаги в рюкзаке, дело в шляпе, а я - не в настроении.
Пока ехал, думал, а что я приобрел в ирпо? Перезимовал, поруководил, рисовал. А еще одно большое приобретение - я очень чувствителен стал к хуевой организации. Болезненно стало участвовать в предприятии, пущенном на самотек - и предприятие это может быть сколь угодно мелким, главное чтобы были незнакомцы, толпа, которой нужно управлять, но никто этого делать не хочет.
Любой в своем роде - эксперт. Но стоит хотя бы в чем-то показать ему свою добровольную темноту - я предубежден и настроен против. Кажется, я не очень даю этому экспрессии, но от этого горючего внутри хочется куда-то деться.
Шизоидное расслоение моих ощущений и моей экспрессии - не новая и на самом деле ни разу ни шизоидная вещь. Оно есть у всех
Когда оказываюсь наедине с собой понимаю, что сижу на корзинке с тряпками. Замызганное большое и маленькое тряпье, которое то дает закрыться корзинке, то вылезает из-под крышки и приходится сидеть внимательнее. Не знаю, когда начала скапливаться эта ветошь, но набивание корзины как будто совпадает с приятным отношением с другими - тряпье впитывает в себя раздражения, отходы вежливости. Когда я оказываюсь наедине с собой, я открываю эту корзину и пытаюсь придумать, как же с этой ветошью быть. Вытягиваю - хорошо знакомое полотенце, которое отвечает за вот этого вот, который не умеет прочитать книжки но педалирует наукообразное рацио, - оно большое, положу его рядом и посмотрю что дальше. Узлы нескольких больших простыней, все в пятнах вялого управления и самотека. Дорожные платочки публики общественного транспорта. Это надо сжечь и забыть, но я устало заталкиваю все обратно и сажусь снова. Что нибудь обязательно придумаю, но сейчас этого так много, что руки опускаются.
А что еще остается, когда нечего делать кроме рисования?
Благообразное утро с кофе и круассаном, но когда просыпаюсь понимаю – вот эти вот две задачки стоят того, чтобы прокрастинация осуществилась. Второй или третий день я курну до обеда. Проблема в том, что покурить – это все еще модификатор на деятельность, а не сама деятельность. Все еще нужно что-то делать – обычно, это закрашивания.
Кажется, я на этапе сомнения, нужно ли продолжать. Чего на самом деле стоит закрашивание этого листа? А того, что я сейчас в блокноте разворот закрашу?
Да, это рисование. Да, я, кажется, знаю, что сказать в ответ на предостережение Ивана. Да, я все еще рад элегантности той логики, в которой эта практика развивается.
Но хочу ли я продолжать рисовать то же самое? Уникальность каждого дня захвачена «тем же самым» и теперь я как будто бы не рисую, я коротаю время – коротаю эту жизнь.
Я прохожусь по приемам трехлетней давности и смотрю, как они крепятся к закрашиванию. Провожу практику закрашивания и много разговариваю об этом с нарутовцами – а с недавних пор еще и с Иваном. Но в итоге-то, я курю, открываю ноут и делаю то же самое.
Думаю, что закрашивание дает потенциал к какой-то сублимации, но когда закрашивания больше, чем материала для сублимации (?), я начинаю ощущать это как беспрерывный бубнеж, «то же самое того же самого». Душное и тесное ощущение.
Наверное, мне надо пересмотреть условности. Я тут-де говорил, что не стремлюсь к персональной выставке, – и до сих пор я вижу симпатичные причины продолжать не стремиться, – так может уже маятничек качнулся, и пора собираться в противоположное?
Наступающее лето, истекающая работа, реальное движение коллег дают ощущение вот-вот-вот – и вот это вот-вот-вот теряется в моем рыхлом душевном состоянии. Я боюсь предстоящей операции и объясняю себе этим страхом много лени и апатии. Единственное, что я могу сделать по щелчку – выехать на встречу с художни_ками или за материалами. Серьезные вещи я делаю либо день в день либо через несколько недель. Промежуточного у меня сейчас не существует.
Я хотел обратить рисование в любимую работу и теперь рисую всегда когда есть на это время. А МОЖЕТ МНЕ НЕ РИСОВАТЬ КОГДА ЕСТЬ ВРЕМЯ А СДЕЛАТЬ ЭТО ПО ГРАФИКУ, КАК РАБОТУ? Нет, рисование не должно укладываться в график, это график должен сложиться из рисования. А сейчас это – кофе, колпачок, рисование рисование рисование рисование рисование и там уже как придется.
Думаю, легко найти человека, который бы мне позавидовал. Но что-то же я должен сделать ЕЩЕ кроме очередной порции работ. Должен же я как-то наверное найти себе жену и как-то построить карьеру. Или делаем ставку на чудо?
Не уходит из головы тейк Ильяхова про артистов. Он, конечно, про музыку говорил, но я вижу то же у каждого, у кого есть зритель. Артист – который the Artist – обслуживает публику. Да, он где-то ее использует для своих целей, возвышается над зрителем в своих артистических делах, но вне этих дел – он раб зрителя, его обслуга.
Я хочу быть контент-провайдером, но независимым от своего зрителя. Это импульс к тому, что зритель сам становился дистрибьютором контента, осознанно переставал сопротивляться проходящему через него информации. Не задавал вопросы, возвращая контент обратно, а продолжал, насыщал, отправлял дальше. Когда мне возвращают контент с расспросами – я чувствую бесконечное раздражение. Я чувствую, как становлюсь несвободным, останавливаюсь и обезображиваю все своим бла бла бла бла бла бла бла. Мне нравится мое бла бла, но после него я почти всегда чувствую себя лишним, наговорившим лишнего.
Мне нужна помощь? Я думаю, мне нужна близкая душа. Не чтобы она мне помогала активно, но своим согласием, своим со-существованием, своей экзистенциальной значительностью. Короче, это все может быть простым недотрахом и недолюбом, а не какими-то там сложными напряжениями между разными художественными стратегиями.
Идиотическое бессилие к предприятию каких-либо поисков романтических отношений я щедро оправдываю созданием одной закрашенной работы за другой. Почему-то я уверен, что смогу однажды в этом своем бегстве состояться и найти свою вторую душу на пути, который бы она тоже сама собой избрала.