Ромео и Джульетта

На кропоткинской у неё случилась паническая атака. Мы постояли немного на улице – она с закрытыми глазами стала грудью к ветру с Москва-реки, я курил и смотрел куда-то, стараясь не погружаться в то, что сам переживал в этих местах. Мы двинулись потихоньку мимо храма, я её смешил, а она громко хохотала и останавливалась, чтобы перехватить дыхание. Мост мы перешли медленно, оглядывая наше странное состояние под высоким небом вечерней Москвы. У музея мы взяли сладкое и присели на скамеечку – ту самую скамеечку, где я сказал С., что стану великим художником, а она в истерике говорила, что она от меня уходит.  Мы сидели и болтали, когда она сказала, что она поплачет. Она заплакала. Пустое место, – сказала она, – я так долго чувствовала себя пустым местом. Она много еще сказала, пока не подошла к теме своего отца. Она взяла меня за руку и спросила, ничего, если она расскажет что-то такое. Я сказал, что ничего.  Отец её избивал. Она посмотрела наверх, давая слезам скатываться по красивому лицу, а не просто капать на шарф. Конечно, ей просто нужно было посмотреть куда-то наверх, как все это делают, вспоминая мертвых из детства, но вышло красиво, и я этим любовался. Проводами, – добавила. Я отвёл глаза. Спокойно сказанное хлестнуло, и мне стало жалко её маленькую и так больно за всех нас, которые стояли против родительских демонов. Избиения были частые. Он делал это трезвым. Пьяным она его не так боялась, ведь он дарил ей конфеты и был добрее. Мы ели сникерсы, она плакала и рассказывала про свое детство, брак и каково ей сейчас. Я курил, клал руку ей то на спину, то на руку, и пытался себе это всё представить сквозь её лицо. МЫ НЕ РАССТАЕМСЯ! – вдруг сказала она какому-то человеку вслед, который посмотрел на нас с грустью. Потом мы пошли играть в музей. Она хорошо повеселилась. Громко смеялась, визжала, кричала матом и надувала губки, когда проигрывала. Через час мы вышли и пошли прочь от кропоткинской, скамеечки, музея и наших слёз в сторону другого метро. На мосту я забрался на металлический хребет странных дизайнерских скамеек, помог забраться ей, и мы легли смотреть на луну, Колумба-Петра и всю эту темноту вокруг. Она скучала по Москве. Ей было 19, когда она встретила бывшего мужа – она приехала к нему сюда из Петербурга, и они катались на машине по ночной летней Москве. Я представил себе этот ветер в окно машины. Классно. Мы говорили, лежа плечом к плечу, и я думал о том, как это всё похоже на свидание. Единственное, что делало это чем-то другим, это мои глаза, избегающие мест, связанных с С., от которых меня мутило, и её дилемма, написать или не написать молодому актеру, об переписку с которым она мучилась последние несколько месяцев. Несколько раз я думал о том, чтобы поцеловать её или оставить руку дольше аккуратного, но я не хотел делать такое с такими уязвимыми нами. Может, когда-нибудь это доверие и станет чем-нибудь таким, но сейчас пусть это останется как есть. Когда спине стало совсем холодно, мы пошли в сторону метро. 

На следующий день мы встретились с ней и нашей сообщницей. Главная тема вечера – дилемма с актёром. Он играл Ромео в Вахтангова, и, судя по часам, спектакль заканчивался через 25 минут. Стало ясно, что мы заказываем такси и ведем её к служебному входу театра. Она очень сопротивляется. Кричит, смеётся, плачет, цепенеет в лице, называет нас сумасшедшими, ходит кругами, но все-таки даёт мне руку, и мы садимся в такси. В машине её эмоции продолжали тасоваться. Она прятала лицо в руки, потом смотрела куда-то в окно со смехом, называла нас ебанутыми, говорила, как она нас любит, как ей на самом деле всё равно на своего актёра и как ей не хочется туда ехать. Мы вышли аккурат рядом с нужной дверью, но я пошел наврать метрдотелю о том, как мы договорились с приятелем встретить его после спектакля, чтобы знать наверняка. Прячась как кошка между машинами, она на троих показала, что это он, но ни один не оказался действительно тем самым. Они виделись только по видео в телеграмме. К первому я подошёл познакомиться, но он оказался не им. Тогда она начала упрашивать меня ни в коем случае не подходить и не заговаривать больше ни с кем. Я согласился при условии, что она сама подойдет. Мы простояли 45 минут. Я курил одну за одной и обсуждал с сообщницей, как это всё волнительно, пока наша заложница измеряла переулок шагами страха, томления и сомнения. Всё снимала на инста-фотоаппарат и не глядя убирала карточки в карман. Шесть раз убеждала нас вернуться в бар, но мы молча курили и смотрели в неё тупым взглядом, и она выходила на новый круг по переулку. Мимо уже проплыла Джульетта с родителями и ещё какие-то хорошо пахнущие взрослые и молодые люди, красивые долговязые парни с кадыками и наброшенными на свободное тело огромными богемными черными пальто. Одного встретила девушка – или он её, я не заметил, – такая же молодая и красивая. Они прошли мимо нас, ни черта не замечая кроме друг-друга, она провела рукой по его лицу и улыбнулась, они засмеялись и ушли за угол. Мой взгляд голодной дикой псиной вился за ними до последнего. Я уверен, что собаки, которые встречаются нам на улице, неумытые и жалкие, испытывают страшное магнетическое влечение, которое больше, чем просто голод. Это голод одиночества. У служебного никого не осталось кроме нас и небольшой компании друзей – очевидно, друзей Ромео. Они смеялись и весело болтали, иногда посматривая на нас. Был день театра. Он вышел. Мне он показался очень некрасивым. Хлопки, объятия. Я наблюдал за её лицом. Красивое, застывшее лицо. Она вся замерла в полуобороте как была, со вскинутой челкой, которую она постоянно поправляла наоборот. Я не смел смотреть на него, боясь, что я сделаю жест и что-то испорчу. Она кивнула куда-то туда. Он сейчас подойдет. Я медлил перейти от её внимательных глаз к нему, а когда всё-таки повернулся, он уходил от нас противоположную сторону. 

Всё

глава первая: возрождение

я смотрел на мир вокруг – 
на деревья, которые шептали друг другу свои
тайны, на облака, легкие и воздушные,
как мои мысли. в этом мгновении я понял:
я не одинок. в каждом мгновении жизни
скрыто что-то большее, чем просто
существование.
это –
танец света и тени,
смех и слёзы, надежды и страх. и в этом
танце я был готов сыграть свою роль.

Андрей, дорогой!

Открытка планировалась вместе с подарком на Новый год, но получилась открытка без повода :)

Поэтому просто так ещё раз хочу сказать тебе огромное спасибо за множество тёплых, светлых и ярких моментов, которые для меня с тобой связаны!

В какой бы день открытка тебя не нашла, надеюсь, что в нём есть радость, кураж и пространство для созидания!

С.

глава первая: возрождение

я смотрел на мир вокруг – 
на деревья, которые шептали друг другу свои
тайны, на облака, легкие и воздушные,
как мои мысли. в этом мгновении я понял:
я не одинок. в каждом мгновении жизни
скрыто что-то большее, чем просто
существование.
это –
танец света и тени,
смех и слёзы, надежды и страх. и в этом
танце я был готов сыграть свою роль.

Новое сообщение

Хотел бы я, чтобы это новое сообщение было не таким, каким оно получится. Я знаю, каким оно будет, потому что собираю коллаж из записей прошедшего месяца. Коллаж этот будет не как обычно. На хуй хронологию. 

12 марта 22:44

Пальто 
и дышится легко 
и весна. 
Темное небо 
высоко над головой. Скоро это всё пройдёт. 
Не будет этих 
Картинок 
Как она 
И как я 
Попросил поцеловать 
И метро
И она
Делали 
Тынь-ты-дынь
И как она шла 
Уверенная 
пьяная. 

Я уже не знаю, какие стихи надо написать 

Чтобы это вышло прошло вылетело 

Я слезаю обратно, никаких верлибров, просто давайте напишу

Когда такое темное высокое небо, когда вот так пальто колышется, а я вот так дышу, я смотрю куда-то наверх и думаю о судьбе, о себе, о маме, о друзьях, о покойном отце, как я взял её за руку и как она потом ушла, о моем искусстве, о мертвых художниках, о живых знакомых и незнакомых художниках, о том, что я никому не хочу ничего говорить, как я хочу делать и не притворяться, как я хочу быть виденным и понятым, о том как жизнь хороша, о том как это и о том как то. Это вечернее городское небо проводит черточку до завтра, и ты не можешь не провожать глазами, как эта черточка проходит оттуда туда. Сами собой медленные необязательные мысли заходят попрощаться, пожелать увидеться завтра в добром здравии. Журчание по-вечернему приглушенных дежурных фраз, щелчки замков и звон ключей. День закрывается. Ну как не вспомнить, что она ушла? 

Когда я растягивал лист бумаги на всю стену, я не мог не прильнуть к нему. Я прикладывал к нему свое тело и обнимал эту чистую пустоту. Руки гладили лист, глаза отдыхали в безмерной белой воде. Это чувство пространства. Когда я думаю слова «она ушла», я представляю, как передо мной натянут новый огромный лист ничего и как я его обнимаю. Обнимаю эту новизну, себя в ней, свою пока невыраженную любовь. Этот лист мне предстоит закрасить, сделать определенным и отправить с богом в прошлое. Но пока мы просто стоим в тишине и обнимаемся. Вот как я чувствую себя весенним вечером под высоким темным московским небом. Оно обещает будущее, и пусть это будущее будет без неё, оно безгранично и прекрасно в своей чистоте. 

Теперь тошнит. Гормональная пена взбивается внутри и лопающиеся пузырьки щекотят нутро. Хочется взять что-то, даже не взять, а схватить, и сделать и совершить и ударить с богом по рукам, закурив по сигаретке. Хочется прожечь эту чувственную пустую чистоту большим искренним делом. Никогда еще глагол «создать» не был для меня таким чужим, а слово «сделать» таким маленьким и пустым. Совершить - вот слово. 

И нет ничего сейчас и здесь такого, чтобы ответить на эту внутреннюю страсть. Размозжи сейчас эту кошку весенним колесом, и напиши она мне снова «милый», я вернусь, конечно, триста раз вернусь, но мне все равно надо будет что-то совершить.

15 февраля 21:06

Это так и будет, да? 

Я заперт с этими воспоминаниями, которые воронами шуршат крыльями перед лицом всякий раз, когда им наскучит летать где-то там. Пугают меня, заставляя остановиться где стоял и стоять после еще немного оцепеневшим, поправляя шарф. 

Скольких на свете предметов она коснулась за эту осень? 

Сколько мест в Москве будут для меня колодцем, карабкаться из которого надо часами, а упасть можно всего за пару секунд? 

Сколько песен написано обо мне, моей осени, о ней? 

Я повторяю себе, что это болезнь. Я наркоман. Но оно тянется, тянется и тянется. 

4 марта 21:18

Иду на винзавод как на кладбище. Дождь, смазанные люди оттуда, понурый я туда. Мутит. Алчу чего-то в этих пролетающих мимо глазах, они отвечают каким-то снисходительным холодным светом. Я спрашиваю – зачем я туда иду? надо ли мне вообще теперь туда ходить? Я не взял ничего положить на это или то место, куда глаза сами собой залезают и задерживаются, будто там можно разглядеть следы той жизни. Иду смотреть искусство? Ну-ну. 

Ну и? Пустыня. Погасшие витрины галерей тупыми камнями излучают темноту. Оставленность и холод – самое настоящее кладбище. Зачем я здесь? 

Галерея закрыта – и та и эта. Значит, винный бар – закрыт. Остаются хитрые – боже мой, зачем мне туда? зачем мне доигрывать эту драму? Но я иду, ведь зачем-то же я сюда приехал. Тот зал оказался пустым, только какая-то парочка там в углу. Красивая официантка ловит меня, зависшим взглядом на парочке, и с улыбкой говорит, что зал сейчас закроют. Эта фраза влилась в странную странную смесь внутри меня, коктейль зашипел. Я сел в другой зал, заказал пива и посмотрел на получившуюся в душе грязь. 

Она улетела куда-то из города – немножко неожиданного облегчения. Дурной автоматизм тела, сам собой проведший мою душу по всем выбоинам – два стакана дурноты с отчаянием. Абсолютно кладбищенский галерейный городок, до которого никто не доехал на твои личные похороны – выжать мочаль страха. Закрытый зал, где ты никого сегодня не найдешь – мы уже добавляли облегчения? добавим еще. 

Зачем ты здесь? 

Так назывался блог моего отца на ЖЖ. Я давно туда не заходил, эти слова высохли для меня, потеряв весь сок, который мог бы вызывать реакцию. Мне хватает моего компоста здесь – всем кармы, посоны. 

Мне нечего здесь делать. Остается только сосать пиво и грустить. Это даже немного красиво – прийти так после работы сюда и укрыться этим, чтобы потом встать и уйти. 

Сегодня утром в поезде метро столкнулся с большим бородатым чуваком моего возраста в кепке пятипанельке и сережках - словом, разница между нами была только в том, что я в черном, а он в зеленом. Мы странно посмотрели друг на друга и разошлись. 

Выхожу на Киевской, он тоже. Перехожу на кольцо, стою жду поезда и кто-то меня зовёт по плечу. Поворачиваюсь – он. Простите, говорит, за беспокойство, и показывает пальцем на телефон в руке, а там текст – «простите что беспокою, просто хотел сказать, что вы красивый и классный». 

Спасибо тебе, человек. 

Что-то не дает мне зажечься от этого, но внутри появилось шевеление. Может, эта кепка не так уж плоха. Может, и я тоже иногда. Презирая себя за эти глаза, которые вспоминают, ноги, которые помнят, слезы, которые не идут, я всегда вторым голосом пытаюсь вспомнить, что я могу быть кому-то нужен и приятен. Пусть это пустяк, но..

…

Уходить было приятно. Как будто что-то вытаскивали из меня – процесс обратный тому, что я чувствовал по дороге туда. Зачем я все это? 

Генри Миллер "Тропик рака"

Когда я думаю о том, что она ушла, ушла, вероятно, навсегда, передо мной разверзается пропасть, и я падаю, падаю без конца в бездонное черное пространство. Это хуже, чем слезы, глубже, чем сожаление и боль горя; это та пропасть, в которую был низвергнут Сатана. Оттуда нет надежды выбраться, там нет ни луча света, ни звука человеческого голоса, ни прикосновения человеческой руки.

Бродя по ночным улицам, тысячи раз я задавал себе вопрос, наступит ли когда-нибудь время, когда она будет опять рядом со мной; все эти голодные, отчаянные взгляды, которые я бросал на дома и скульптуры, стали теперь невидимой частью этих скульптур и домов, впитавших мою тоску. Я не могу забыть, как мы бродили вдвоем по этим жалким бедным улицам, вобравшим мои мечты и мое вожделение, а она не замечала и не чувствовала ничего: для нее это были обыкновенные улочки, может быть более грязные, чем в других городах, но ничем не примечательные. Она не помнила, что на том углу я наклонился, чтобы поднять оброненную ею шпильку, а на том – чтобы завязать шнурки на ее туфлях. А я навсегда запомнил место, где стояла ее нога. И это место сохранится даже тогда, когда все эти соборы превратятся в развалины, а европейская цивилизация навсегда исчезнет с лица земли.

10 февраля 16:54

Эдуард, привет! Хочу честно сказать, что за это время я понял, что не готов продолжать работу над проектом. Чтобы никого не подводить и не тормозить процесс, считаю правильным выйти из участия на этом этапе. Спасибо за приглашение и за доверие — мне было интересно познакомиться со сценарием и пропустить через себя визуал.

13 февраля 01:23

сколько смен постельного белья прошло с тех пор? 

У меня это все застряло в кишках. У меня диарея. Я злой и мое раздражение громоздится на мое уныние от самого себя. Я себе неприятен. Меня иногда тошнит от существования, но это, конечно, проблемы с желудком. 

Оно само приходит. Зеркало в лифте, зубная щетка, запах мыла, скамейка, дерево, набережная, станция метро. Эти наваждения… сейчас, когда пришло одно из них, меня всего сжимает и прожевывает изнутри, и это диарейное захолустье во мне ощущается как пузырь, который единственный во мне не способен к сжатию, а только… 

Это все неважно. Невыразимо. Обрыдло. 

17 февраля 19:25

Андрей, привет!

Мог ты бы пж написать ответы на эти три вопроса — для представления в рассылке: 

1) кто ты? 

Андрей, художник

2) что тебя привело? 

Я рисую, люблю порядок и мне очень откликается атмосфера Школы, которой я чувствую себя в силах быть полезным 

3) какая у тебя цель? 

Идти вперед. Учиться новому и трудиться. Получать зарплату неприлично здесь писать, да? Тогда – стать великим художником. 

8 марта 22:51

На скольких оборотах крутит эта душевертка? 

Иногда когда я смотрю на часы узнать время, я задерживаюсь, чтобы убедиться, что цифра секунд будет увеличиваться, а не уменьшаться. 

Следующая остановка такая-то. Двери закрываются. Двери открываются. Закрываются, но потом сразу открываются. Закрываются и открываются. Поезд не трогается. Поезд пробует еще раз, двери закрываются, но снова открываются. Двери закрываются. И снова открылись. 

С, перестань, пожалуйста. Перестань сниться. Перестань являться мне во всем, до чего ты прикоснулась собой, пока я на тебя смотрел. Я молюсь, чтобы это клятое письмо пришло, раскрыло подо мной бездну, в которую я провалюсь и умру. А потом буду жить дальше. Где это письмо? Отдавай его мне. Чего мы ждём? 

А еще папа. Сегодня тебе сколько? 36+26 = 62 года. Седьмой десяток, я бы называл тебя дедом, а ты бы язвил на тему внуков. И говорил что-то рефлективное про старение, жизнь, жалость к себе, любовь и облака. 

Сколько мне здесь крутиться? Меня не может ни стошнить, ни прорыдать. Я так хочу выблевать всех вас. Я так хочу почувствовать себя счастливым снова. Я скучаю по бесчувствию. 

С. С. С. Я скучаю по тебе. Я жалею тебя. Я восхищаюсь тобой. Я любуюсь тобой. Я скучаю по нам. Я скучаю по твоим рукам. Мне не хватает тебя. Я завидую тебе. Я боюсь тебя. Меня тошнит тобой. Я не могу забыть тебя. Я люблю тебя. Я понимаю тебя. Я хочу быть видимым тобою. Я хочу видеть тебя. Я хочу замечать тебя. Я хочу причинять тебе себя. Я думал, у меня получится. 

Я на новой работе. С прошлой себя надо было забирать – начинается другая жизнь. Пусть головой я все еще плачу слезами прошлого, телом я должен идти дальше. Оставаться физически там, где она была со мной, невозможно. Оставаться там, где мне никогда не умели отдать должное, оставаться вредно. Едва ли новое место в этом смысле будет сильно другим, но мне интересно. Страшно. Уютно. Смешно. Щекотно. Я дышу другим воздухом – густым, намоленным, взвешенным. Все меня спрашивают – преподаешь? А я думаю, а что я мог бы преподавать в школе рисования? 

…

Прошел мимо, не хочу снова видеть пустой почтовый ящик. Меня тошнит слезами. Я хочу чтобы это закончилось.  

7 февраля 06:04

Она не остановится посреди своей щистанцти и не спросит в глаза «Норм?». Она была со мной и сама ставит цену. Это и больно. Это и позя

22 февраля 17:08

Ай яй яй

Когда это кончится? 

Я смотрю наблюдаю, отстраненным уставшим глазом на затихающее вращение всех этих мыслей, но чем дольше всматриваешься тем бесконечнее кажется процесс. Иногда кажется, что скорость набирается обратно. И тогда думаешь, что ты безнадежен. 

Оно не засыпает. Не агрессивно, с легкой усмешкой прокалывает меня насквозь всякий раз, когда… кажется, что поводов – этих малюсеньких чертей, которыми наполнен сам воздух в этом городе, – миллион и все они ничтожны. 

Имена 

Зубные щетки 

Очки 

Цвета 

Место 

Углы 

Скамейки 

Деревья 

Кровати 

Одежда 

Части тела 

Мыло 

Октябрь 

Греческая улитка-пирог за 990 рублей в перекрестке  

Вельвет 

Кофе 

Цветы 

Господи помилуй 

Никакое бегство не способно помочь о чем-то забыть – ведь само бегство суть одно большое напоминание. 

От меня ушла не только она

Ушел красный шарф 

Ключ от галереи 

Сон 

Потливость от неуверенности перед ней 

Страх 

Коробочка с Христом, которую я купил в Сохо и в которой хранил атаракс 

Господи помилуй 

Не надо себя раскачивать, не надо. Иначе это повторится, а атаракса никакого с собой нет. 

Что сказать можно другого? 

Не хочу ни о чем говорить. 

Я скучаю. Теперь реже. Мне одиноко. Все чаще. 

5 февраля 15:26

У меня сейчас тяжелый период, мне плохо и я не очень готов об этом говорить. Я за тебя очень радуюсь и уверен, что за тебя всегда будет повод гордиться, но скажу без обиняков – сейчас у меня сил и состояния на поддержание постоянного общения нет(

10 марта 14:36

Ой-ой-ой

Две таблетки атаракса. 

Надо выбираться. Надо выбираться. Выбирайся скорее. Зови Катю на кофе. Гуляй. Ищи и делай выставки. Скорее. Не медли. Убегай. Хватит в это идти – это только звучит красиво и правильно, теперь это вредно и губительно. Так больше нельзя. Нельзя. 

Компульсии владеют мной. Если раньше эффект был размазанный – компульсии были со мной 24 часа на семь дней и паруса колыхались немножко. Теперь они случаются со мной раз в какое-то время, и мою лодочку подбрасывает на волнах, и я больно ударяюсь всем телом о палубу, мечтая, чтобы этот шторм наконец проглотил меня с моей лодкой и моими печалями. 

Господи, будь милостив. 

Я не могу нащупать ручек, за которые я мог бы еще схватиться, чтобы переживать эту тряску. Как древний язычник, во мне закрадывается суеверная уверенность, что я что-то делаю не так, раз шторм продолжается, и что я могу сделать что-нибудь, чтобы это закончилось. Возможно, вся эта метафора с лодкой и штормом – большой самообман, в котором я убеждаю себя, что это происходит со мной, а не то, что я суюсь сам в полымя со страстным желанием покалечить себя в надежде на тишину. 

Ментальный шум. 

Искусство. 

Слова. 

Картинки. 

Я еще ничего не проиграл, и иду дальше, но как все-таки странно играть дальше, когда ты так оглушен недавним несчастьем, которое ты наивно считаешь одним из самых обидных и тяжелых в своей прошедшей жизни. 

Помогает ли мне писать об этом? Я думаю нет. 

Помогает ли мне делать искусство? Я думаю нет. 

Помогает ли мне атаракс? Я думаю чуть-чуть. 

Помогает ли мне общение с другими? Я думаю чуть-чуть. 

Помогает ли мне хоть что-нибудь? Я очень на это надеюсь.

Я неприятен себе в этом состоянии, и себя хочется спрятать от мира. Я заставляю себя писать, делать и общаться. Силы позвать девушку на кофе, я уверен, скоро появятся. Думаю, это будут силы отчаяния. 

5 марта 12:12

Добрый день! Действительно, на сайте отскочила одна настройка – сейчас все поправили. Должно все работать, попробуйте, пожалуйста, еще раз. 

Если что-то снова пойдет не так – напишите нам, будем разбираться. 

Андрей, 
координатор курса 
prostaya.ru

10 марта 18:28

Ковыряю козявку малинового джема на правых усах. Наблюдаю за рыбами внутри себя. Сегодня я подумал, что это ощущение покинутости с появлением на плечах легкого пальто вяло скособочившись и бубня проклятия выворачивается наизнанку. Превращается в предвкушение. Что-то большое ждет меня теперь, как будто сеанс пере-? раз-? ну, пусть будет сеанс раз-минания подходит к концу. Процедура вот-вот закончится, скоро надо в душ, а потом надевать трусы – и в жизнь. 

Когда больно, близкий конец кажется несбыточным и далеким, таким далеким, что думать о нем – усиливать боль. Когда отступает, остается облако пудры меланхолии, за которым не видать ни черта, но зато его тихое мягкое опадание вниз странно успокаивает и позволяет надеяться. 

В этот самый момент и появляется предвкушение. Если не сейчас, то вот-вот настанет момент, когда надо выступить и стать человеком действующим. Без суеты и лишней горячности взять всего себя и выдвинуть в эту освещенную тьму и… 

Хотелось бы ужасно прекратить этот вой агонии на фоне. Она во мне никак не умрет. Ружья нет, и мы все обречены это слушать и ждать. Я пишу эти тексты, чувствую эти чувства, – словом, коротаю всячески время, надеясь, что вынесу из этого хоть какую-нибудь драгоценную память. 

Ведь в конце-то концов, заслужил я что-нибудь после всего этого или нет? 

…

Кажется, теперь вся моя карьера будет построена вокруг того, что должно напоминать о ней. Из художников я ни за что не уйду, но как уйти её из меня? 

Мне больно ходить там же. Мне больно даже смотреть на те углы улиц в приложении с картами. Это смешно. Чтобы жить, мне нужно прокусить, прожевать и проглотить эту утрату, чтобы потом смыть и забыть. Иногда мне кажется, что я уже проглотил, но оно лезет лезет лезет в глотку из пищевода и стонет икотой по всему телу, больно больно ударяя в голову. 

14 марта 01:09

Хотел бы я, чтобы это новое сообщение было не таким