Благовещение

Время скачет. Пусть-пусть, а-ту, а-ту! Галопом по весне, зажмурившись до слез, держась за что попало, летишь и понимаешь – ты не против. Картинки повторяются как на маленькой юле: мятая голова после таблетки, бутерброды с сыром и кофе, часик в мастерской, душ, медитация в метро, обед на работе, встречаю, убираю, стираю, готовлю и ем ужин на работе, покупаю сигареты, метро, часик в мастерской, таблетка на ночь. Проект под стать моей новой жизни – слои надо обновлять минимум раз в двенадцать часов, очень удобно: покрываешь и упархиваешь, и когда вы снова встретитесь, будет время нового слоя. Сейчас закрывающий – ждём 36 часов. Тоже хорошо, можно наконец подмести стружку, смять пленку, смыть лаки, убрать переставить, сдвинуть, задвинуть, отложить, расставить. подготовить все, чтобы готовая работа увидела готовую к встрече с ней мастерскую. Я верю в неё, в эту рождающуюся работу. Не знаю, пройду ли я конкурс, но прошедший месяц подарил мне еще одно  колечко на профессиональном дереве меня. 

Все еще плачу иногда. Наглотаешься за день камешков разных, связанных с ней, может, день еще походишь, даже два, а потом ляжешь спать с таблеткой и вдруг внутри вот это. Можно много петушиться и говорить тут, дескать, плавали, известно – бывает, поплакай, подрочи, ложись. Но когда начинается, даже если знаешь и ждешь, никакого знания не хватит, чтобы это пережить спокойно. Взять и заплакать просто так не получается, и ты садишься как-то так, и думаешь о себе как-то так, и жмешь как-то так. Даже если вышло совсем чуть-чуть, становится легче, отпускает. Поворачиваешься, кладешь руку на кошку и потихоньку уходишь. 

Эта дурацкая открытка пришла и закрыла какие-либо иллюзии по отношению к себе и моему прошлому. Взгляд цеплялся по привычке за ящик, я чувствовал его нутром, но проходил проходил проходил. Пока однажды третьего дня я почему-то отправил мужиков с 13-го ехать одних, даже если мы помещались, и пошел заглянуть в эту щель. Конверт. Включил фонарик – конверт человеческий, неказенный, пухловатый. Ключа с собой не было, поэтому я поднялся, снял пальто, взял ключ и спустился. На конверте никаких опознавательных, а внутри линованная бумажка, исписанная от руки синими чернилами. Короткий такой момент. Подруга потом спрашивала, о чем я думал – подумал ли я, что это от неё? что там может быть? Я ответил, что совсем ничего не думал. Эти месяцы общения с почтовым ящиком стали больше телесной, физиологической вещью, чем какой-то мыслью. Я ждал и заглядывал и даже думал о почте от неё как животное, и чувствовал этот кусок металла на стене как ощущает на себе чужой взгляд кошка. Я открыл клапан и пробежался по бумажке. 

Кто такой Иисус Христос? 

Многие люди задаются таким вопросом. Иисус Христос – один из самых известных людей в истории. 

Когда Иисус жил на земле, то многие люди лично знали его. Слова этих людей записаны в Библии. Они объясняют, каким был Иисус Христос на самом деле. Во время крещения в воде Иордана Бог с губа помазал его святым духом…

Дальше – стих от Матфея 3:17 и еще несколько абзацев. 

Заканчивается текст на обороте листа так:

А почему Иисус Христос умер? 

Библия ясно отвечает и на этот вопрос. Если хотите знать больше, то для Вас есть бесплатный библейский курс по книге «Радуйтесь жизни сейчас и вечно». 

И электронная почта с пожеланием всего мне доброго. 

Ей бы понравился этот анекдот, если бы ей было представимо, что я все еще думаю о ней и допускаю простую мысль, что она может хотеть мне написать письмо. Не могу сказать, что этот короткий момент между увиденным и понятым меня как-то ощутимо ударил. Смешно мне тоже не было. Но когда я выпил таблетку и лег в кровать – внутри оказалось это. 

Новый проект мне кажется изящнее прошлых. В чем-то. А в чем-то беспощаднее. Мне проще годами плести пустоту из своих мыслей, чем быть таким искренним. Я все еще прячусь, но стенка между мной и другими утончается. Мой профессиональный вызов – не обрушивая всей конструкции сцены, сделать этот экран едва-едва заметным. Таким, что любой, кто осмелится посмотреть туда, увидит меня без кожи. Трюк замысла в том, что едва ли кто туда будет смотреть. Я верю, что когда-нибудь это произойдет, но ждать этого не могу себе позволить. Безнадежная немота. 

Я захожу в мастерскую. Она лежит на операционном столе – советском столе-книжке, – и претерпевает затвердение. Она оформляется. Завтра вечером мы встретимся, и она больше не будет моим переживанием – она станет работой, которую я сделал. И мы пойдем дальше. 

Мама в отчаянии. Занимать денег не у кого, да и даже если – отдавать не с чего. Попросила у меня денег на продукты - я отщипнул от моих трех оставшихся на карточке тысяч половину. Я поцеловал её и сказал, что мы что-нибудь придумаем, но на самом деле я ждал этого отчаяния. Она больнее меня задает себе вопросы, которые я думаю для неё. Мы дышим этим разговором последние месяцы, и воздух заканчивается. Ей что-то надо делать со своей жизнью, и никто кроме неё этого не сделает. Ей страшно и мучительно, но я не чувствую к этому никакого сочувствия. Это – её жизнь. Она сама и никто другой сделала её такой. Я мог бы быть совсем жестоким, если бы не валил все на Андрея. Я виню его в каждом пьяном смешке и пролитой слезе моей матери. Я не могу его простить. Я не могу простить его дочерей. Он сделал из своей жизни обстоятельство, и теперь это присходит с моей мамой. Это её выборы, но его я все равно простить не могу. Совершенно уверен, что люди уходят из жизни волей. То, что он решил не бороться, не смотря на то, что это было суть последовательным продолжением его поведения последних десяти лет, я считаю поступком, достойным благодарности. Пожалуй, единственным его таким поступком. Не знаю, о чем мы будем с ней говорить. Наверное, я попытаюсь понять, какой у нее юридический статус и жестко буду убеждать придумывать варианты вместе со старшей дочерью Андрея. Она взрослая, и это не моя жизнь. Какое чудовищное положение дел, что детям постоянно приходится напоминать себе об этом. Положение дел становится еще хуже, если подумать еще немного, ведь ты все равно должен что-то с этим делать. Андрей был эгоистом и сделал свою жизнь обломком обо всех нас, переломав множество возможностей моей – не его – семьи. 

Все это я отдам новому проекту. Черта с два мне станет легче, но это будет искусство, которое как перчатка сядет на мою безобразную злость и усталость от этой несправедливости, невежества, лени, малодушия и пьянства.   

Рекорды, С-41 и слабые игры

30.03

Не хватило 10 000 очков для прыжка выше головы. Игра шла очень хорошо – первым шаром я сделал почти сотню. Шло легко, непринужденно и, если бы я не знал, сколько я в нем практиковался, я бы решил, что здесь же была удача. Хотя в играх, где задействована ловкость и реакция, неизбежно прорастают суеверия. 

Мы познакомились совсем недавно, в конце февраля на открытии, которое делала галерея, в которой она работает. Она была помощницей кураторки, встречала гостей, наливала водички и рассказывала, где что. Мы поболтали, люди подходили и отходили, и где-то тут я понял, что не свожу с неё глаз. В чем-то острая, но мягко слепленная красота. Если бы мне нужно было отдать ей предмет, я бы нашел для неё карманный перочинный ножик из детского дутого пластика. Вдруг мне стало очень больно. Пришла С. Раньше эта боль как бы была во мне, и контакт с ней переживался нормально,  даже хорошо. Теперь, когда я чувствовал себя лучше, самый воздух, стоило ей оказаться в одном со мной пространстве, причинял мне боль, как будто я дышал стеклом и стоял на углях. Я выпил таблетку. Обнял её и спросил, является ли художником тот, кто не показывает никому свое искусство. Она выпутывала из волос рабочий пропуск и утвердила обратное моему. Я считал что нет, не является, но она меня убедила. Мы разошлись смотреть стены, но я все еще посматривал на помощницу. Я понял, что позову её на свидание.  

За мою карьеру пинбольного игрока у меня действительно появились некоторые суеверия по отношению к игре. Например, если ты отошел от аппарата во время хорошей игры выпить газировки – волна уйдет. Или – если игра дошла до рекорда, сегодня играть в аппарат больше нет смысла, дальше будут только слабые игры. Мои 143 тысячи я сделал до странного просто. Конечно, руки помнят, и даже плохие игры что-то дают, но в этот раз было что-то еще. Я думаю дело в том, что она сказала, что оказалась несколько фрустрирована. Её лицо вдруг потухло и казалось, она вся наполнилась усилием, хотя голос и движения были как прежде. Воздух как-то поменялся, и она вдруг засобиралась. Мы вышли, попрощались, а я спустился и сделал 143 тысячи.  

Я знаю, что ничего не сделал – это что-то там. Наверное. Я вышел гулять и почти сразу встретил коллегу, который шел из Музея. Мы поговорили, улыбнулись и разошлись, а внутри меня шумел ветер. Он умолял меня. Я посмотрел на часы – больший риск встречи. Ветер нарастал и просил меня уйти. А я смотрел в телефон и шел, и шел, пока не пришел к гаражу. 

Если бы меня спросили, я бы ни за что не сказал, в какой момент я принял это решение. Я не знаю. Вот чего бы я не хотел знать, так это ответа на вопрос зачем. Ужасы.

…

Было тревожно. Экспозиция вела в библиотеку, да и вообще вся была посвящена её теме. Безупречный выставочный проект. Атаракса у меня с собой не было, но я все равно выпил стакан воды в кафе. Потом я объелся в бургер кинге. Я кое-что знаю о пустоте, ведь именно в неё я скидываю еду много лет...

01.04

разговаривать ни с кем не хочется. Пальцы собирают слова вяло, моторчик языка еле заводится. Мне кажется, я много отдал во время этой театральной авантюры, а окончательно все осыпалось, когда я услышал, что она чем-то оказалась фрустрирована. Мысли механически продолжают поступать, и я их также машинально встречаю и обрабатываю. Хорошая пара. Красивая девушка. С. говорит, что теперь она моя. Пинбольный музей – я здесь больше не работаю. Дима Горелышев смешно улыбается, когда мы жмем руки. Деньги. Новый блокнот. 

Рисую постоянно. Когда я об этом рассказываю, люди жмут губами и, если рисующие, завидуют немножко, а если не рисующие, – тоже как будто немного завидуют. Кажется, что я нашел свою страсть и предаюсь ей, не смотря ни на что. Такой я молодец. Но изнутри это ощущается утратой. Рисование заполняет все мое душевное пространство ватой, которая впитывает все мои кошмары, а я, забывая с какого края я начал, берусь за что получается и выжимаю этот ужасный сок в чернила. Сейчас, в этом состоянии, когда слова идут неохотно, рисование становится моим единственным способом закрыть глаза и не видеть ничего этого. Это игра, которая не кончится, пока я жив – так это ощущается. Я могу начинать бесконечно, я могу заканчивать бесконечно. Мне ничего там не страшно. Мне нечего там стыдиться. Мои рисунки плевать хотели на то, как этот мир выглядит. Мои рисунки не имеют ничего общего с тем, что я о об этом мире думаю. Это какое-то третье автономное бытование, которое я могу только наблюдать и продолжать лить чернила, пока у меня есть я. 

Когда я закрываю глаза, я не вижу белого листа, который разрисовываю. Все эти варианты и ходы, приемы и возможности гелевой корейской ручки. Нет. Я вижу сюжеты почти полугодовалой давности. Не удивляюсь, не содрогаюсь в страхе, только тихая глухая боль и усталая прогулка глазами по всем этим впечатлениям в поисках застрявшего кусочка лакомства, которое помогло бы мне ощутить еще хоть что-нибудь. 

Но рисование, новая работа, встречи про искусство – все это на самом деле помогает мне держаться. Я вырву себя из этого мира за бороду и протащу туда подальше от этих слез, апатии, сальных наволочек, военных агиток, грязных сумасшедших, депрессии, родителей, смертей, грязи, – от дома, одним словом. 

Я держусь на сыре, шоколаде и сигаретах. 

02.04

Небо потяжелело. Я обливаюсь потом, объедаюсь конфетами. Свербит где-то там, да и всё. 

07.04

Андрей, какая разница, если ты делаешь всё, что считаешь должно быть сделано. 

15.03 (да, это монтаж, а не опечатка)

Конечно, это другое. Адреналиновая доза растянута во времени и вызывает опустошение. Единственная мысль, которая делает это состояние приемлемым, – идея, что мое сообщение выбило её из колеи, и что она вынуждена бороться с собой и болью обо мне. Гнетущая мысль, пахнущая слабостью, которая делает ужасное состояние просто плохим. 

…

Это обман думать, что ты всматриваешься, что что-то поменять в себе. Но что-то меняется. 

Психолог спрашивала, на каком куске в приступе переедания пицца становится либо никакой, либо противной. Я тогда сказал, что ни на какой. Но тут, кажется, какие-то кусочки её мне стали становиться противными. Это не злость, это не насмешка, это боль любования и усталая тихая… что это? Она вдруг другая, не просто чужая, а неприятная. 

…

Это вежливость. Письма не будет. Она в весне и в другой жизни, куда она пошла не оглядываясь и наслаждаясь новым и собой. Бери пример. 

22.03

ты постишь 

ты смотришь 

ты видишь 

в тебя попадает 

Зачем ты это делаешь? 

Мне так одиноко. Мне некуда уехать от себя, мне к кому поехать. Я не хочу ни с кем это обсуждать, потому что чувствую, что слова мои пропадут куда-то и никогда не вернутся мне чем-то, во что я надеюсь этой откровенностью их обернуть. 

Понимание – такая абстрактная вещь. Я не знаю, какие слова мне нужно услышать, чтобы мне стало лучше. Как долго мне нужно стоять с человеком в объятиях, чтобы душа почувствовала тепло. Сколько прыжков в это доверие мне нужно совершить, чтобы полететь. 

The answer is blowing in the wind 

Друзья – худшие помощники. Хуже только мама. Мне нужны художники. А еще больше – проект. Мне нужно найти выражение. Мне нужно найти свою честность. Мне нужно это отдать. Я хочу убивать своим несчастьем. Человек – дай бог это будет человек – отошел, ушел, уехал, лег. И вдруг понял: это страшно. Это навсегда. 

Проект должен быть способен пускать меня в самостоятельность, откровенность, длительную пробежку по ветру этого Ада. 

23.03

Беспрестанное вялое жжение ощущение собственной неполноценности. Усталое смирение к страху перед обстоятельствами, которые время от времени приходится пробегать глазами и отворачиваться, спрятав глаза куда-то в карман. Сидишь там в кармане и считаешь пощелкивая четками, сколько молитв ты уже прочитал. По себе, по маме, по с., по Москве. 

Гуляю по городу и заглядываю голодными ищущими глазами в блюдца лиц. Лица отводят взгляд и стараются не думать, что со мной такое. Я тут один и это не дает мне покоя. Еще больше меня беспокоит это напряженное неузнавание, которое повисло в мастерской. Колебания от ребяческого удовольствия до зрелого ступора. Я должен быть никому ничего не должен! Но кое-кому я должен – себе. И мой заемщик мнется, прося отстрочку за отсрочкой. Я верю ему, он много работает и не оставит меня, но сейчас мне кажется, что я нуждаюсь в проекте больше всего на свете. Конечно, это никогда не заменит мне её, но с другой стороны, она бы никогда не смогла заменить мне это. Я ничего не брошу и не отвернусь от процесса, я буду искать в этих песках дальше. Я найду её, я найду свое, я найду нового себя. 

25.03

Она бы удивилась, что я все еще думаю о ней. 

26.03

С-41 родился. 

Я вдруг посреди ночи, которую я должен был пролететь на таблетке-экспрессе, неожиданно взволновался. Делать было нечего, я пошел в мастерскую. Я увидел черные прямоугольники под поверхностью скотча и/или пленки, и подумал – вот где я могу спрятаться. Я пришел,  сделал этюд с чёрными листочками с белыми буквами под пленкой и лег обратно спать. Через три часа я открыл глаза – как щелчок микроволновки, – это было готово. Я встал, пописал, почистил зубы, заварил кофе и сел писать. Я написал десять листов тетради, на которых подробно и по пунктом объяснил всё, что должно произойти на моих семислойных листах картона. Тетрадь закончилась на последнем слове. 

Теперь – тактические маневры. 

Нужно:

⁃ отработать технологию на штудиях 

⁃ написать несколько абзацев текста

⁃ отснять все, что могло бы подкрепить идею 

⁃ переделать презентацию и выступать с ней в Своды. 

Роды – болезненный процесс. Ты мечтаешь отдать свою жизнь и внимание проекту, который станет твоей несвободой, в которой можно отдохнуть от ответственности за свою одинокую пустую жизнь. Но для этой роскоши надо платить цену болезненного вынашивания со страшными эмоциональными скачками экзистенциальных страхов и уверенностей. Понятно, что это не может происходить вечно, но по дороге начинаешь пугаться – а что если боль прекратится только вместе со мной? и остаток своей жизни я проведу с давно мертвым переваривающимся ребенком внутри, а потом просто умру от яда разложения плода, который не смогу из себя отдать. 

Какое счастье чувствовать, что где-то там есть процессы, которые работают вместе со мной. Что не приходится работать голой мыслью трезвости, а есть глубинные воды, сами собой своей энергией пробивающие путь в нужном месте. 

Теперь мне есть чем дышать. Мир совсем не стал от этого прекраснее, а мне не стало теплее и менее одиноко. Тем не менее, я стал чувствовать почву под ногами, которая станет моей точкой приложения для нового броска.  

16.04

Это новое дыхание мне не помогло хорошо спать. Просыпаюсь каждые полтора часа. Голова перегружена. То, что я воспринимал как классную многозадачность и умение держаться на плаву, перегрело мою нервную систему, и теперь меня выкидывает из первой фазы сна обратно наружу разбираться со всем этим дерьмом. Приходится с этим мириться и писать в блог. Игра с проектом дошла до рекорда, я уверен, что я поступлю. Но пока проект трогать не надо, иначе будут слабые игры.