На кропоткинской у неё случилась паническая атака. Мы постояли немного на улице – она с закрытыми глазами стала грудью к ветру с Москва-реки, я курил и смотрел куда-то, стараясь не погружаться в то, что сам переживал в этих местах. Мы двинулись потихоньку мимо храма, я её смешил, а она громко хохотала и останавливалась, чтобы перехватить дыхание. Мост мы перешли медленно, оглядывая наше странное состояние под высоким небом вечерней Москвы. У музея мы взяли сладкое и присели на скамеечку – ту самую скамеечку, где я сказал С., что стану великим художником, а она в истерике говорила, что она от меня уходит. Мы сидели и болтали, когда она сказала, что она поплачет. Она заплакала. Пустое место, – сказала она, – я так долго чувствовала себя пустым местом. Она много еще сказала, пока не подошла к теме своего отца. Она взяла меня за руку и спросила, ничего, если она расскажет что-то такое. Я сказал, что ничего. Отец её избивал. Она посмотрела наверх, давая слезам скатываться по красивому лицу, а не просто капать на шарф. Конечно, ей просто нужно было посмотреть куда-то наверх, как все это делают, вспоминая мертвых из детства, но вышло красиво, и я этим любовался. Проводами, – добавила. Я отвёл глаза. Спокойно сказанное хлестнуло, и мне стало жалко её маленькую и так больно за всех нас, которые стояли против родительских демонов. Избиения были частые. Он делал это трезвым. Пьяным она его не так боялась, ведь он дарил ей конфеты и был добрее. Мы ели сникерсы, она плакала и рассказывала про свое детство, брак и каково ей сейчас. Я курил, клал руку ей то на спину, то на руку, и пытался себе это всё представить сквозь её лицо. МЫ НЕ РАССТАЕМСЯ! – вдруг сказала она какому-то человеку вслед, который посмотрел на нас с грустью. Потом мы пошли играть в музей. Она хорошо повеселилась. Громко смеялась, визжала, кричала матом и надувала губки, когда проигрывала. Через час мы вышли и пошли прочь от кропоткинской, скамеечки, музея и наших слёз в сторону другого метро. На мосту я забрался на металлический хребет странных дизайнерских скамеек, помог забраться ей, и мы легли смотреть на луну, Колумба-Петра и всю эту темноту вокруг. Она скучала по Москве. Ей было 19, когда она встретила бывшего мужа – она приехала к нему сюда из Петербурга, и они катались на машине по ночной летней Москве. Я представил себе этот ветер в окно машины. Классно. Мы говорили, лежа плечом к плечу, и я думал о том, как это всё похоже на свидание. Единственное, что делало это чем-то другим, это мои глаза, избегающие мест, связанных с С., от которых меня мутило, и её дилемма, написать или не написать молодому актеру, об переписку с которым она мучилась последние несколько месяцев. Несколько раз я думал о том, чтобы поцеловать её или оставить руку дольше аккуратного, но я не хотел делать такое с такими уязвимыми нами. Может, когда-нибудь это доверие и станет чем-нибудь таким, но сейчас пусть это останется как есть. Когда спине стало совсем холодно, мы пошли в сторону метро.
На следующий день мы встретились с ней и нашей сообщницей. Главная тема вечера – дилемма с актёром. Он играл Ромео в Вахтангова, и, судя по часам, спектакль заканчивался через 25 минут. Стало ясно, что мы заказываем такси и ведем её к служебному входу театра. Она очень сопротивляется. Кричит, смеётся, плачет, цепенеет в лице, называет нас сумасшедшими, ходит кругами, но все-таки даёт мне руку, и мы садимся в такси. В машине её эмоции продолжали тасоваться. Она прятала лицо в руки, потом смотрела куда-то в окно со смехом, называла нас ебанутыми, говорила, как она нас любит, как ей на самом деле всё равно на своего актёра и как ей не хочется туда ехать. Мы вышли аккурат рядом с нужной дверью, но я пошел наврать метрдотелю о том, как мы договорились с приятелем встретить его после спектакля, чтобы знать наверняка. Прячась как кошка между машинами, она на троих показала, что это он, но ни один не оказался действительно тем самым. Они виделись только по видео в телеграмме. К первому я подошёл познакомиться, но он оказался не им. Тогда она начала упрашивать меня ни в коем случае не подходить и не заговаривать больше ни с кем. Я согласился при условии, что она сама подойдет. Мы простояли 45 минут. Я курил одну за одной и обсуждал с сообщницей, как это всё волнительно, пока наша заложница измеряла переулок шагами страха, томления и сомнения. Всё снимала на инста-фотоаппарат и не глядя убирала карточки в карман. Шесть раз убеждала нас вернуться в бар, но мы молча курили и смотрели в неё тупым взглядом, и она выходила на новый круг по переулку. Мимо уже проплыла Джульетта с родителями и ещё какие-то хорошо пахнущие взрослые и молодые люди, красивые долговязые парни с кадыками и наброшенными на свободное тело огромными богемными черными пальто. Одного встретила девушка – или он её, я не заметил, – такая же молодая и красивая. Они прошли мимо нас, ни черта не замечая кроме друг-друга, она провела рукой по его лицу и улыбнулась, они засмеялись и ушли за угол. Мой взгляд голодной дикой псиной вился за ними до последнего. Я уверен, что собаки, которые встречаются нам на улице, неумытые и жалкие, испытывают страшное магнетическое влечение, которое больше, чем просто голод. Это голод одиночества. У служебного никого не осталось кроме нас и небольшой компании друзей – очевидно, друзей Ромео. Они смеялись и весело болтали, иногда посматривая на нас. Был день театра. Он вышел. Мне он показался очень некрасивым. Хлопки, объятия. Я наблюдал за её лицом. Красивое, застывшее лицо. Она вся замерла в полуобороте как была, со вскинутой челкой, которую она постоянно поправляла наоборот. Я не смел смотреть на него, боясь, что я сделаю жест и что-то испорчу. Она кивнула куда-то туда. Он сейчас подойдет. Я медлил перейти от её внимательных глаз к нему, а когда всё-таки повернулся, он уходил от нас противоположную сторону.