Что ты о себе думаешь? Я задаю себе этот вопрос, чтобы еще раз прочертить линию между презрением и ненавистью. День ото дня презрение раскрывает какие-то новые повороты, не давая ненависти наступить – да она и не наступит, я думаю.
Я зарекаюсь кому либо рассказывать о том, что со мной происходило прошедшим декабрем и как эти следы на мне сейчас заживают. Это бередит раны, заставляя меня просыпаться буквально в первых числах декабря. Снова. Несколько таких рассказов подряд девальвировали всю ту ценность, которую я бесстрашно зарабатывал весь январь. Снова эта уродливость, грязь, приступы, слезы. Словом, хватит.
Пару дней назад был особенный приступ. Я подошел к мысли, что хочу причинить себе боль. Сидя на работе я снова позволил себе раскачивать эту лодку, но с непривычки я дал лишка, и лодка зачерпнула слишком много – и я перестал соображать как следует. Мне стало страшно и тошнотворно, ноги одеревенели, голова закружилась. Я вышел подышать. Пока курил и смотрел куда-то сквозь мороз, я делал всю эту ерунду – выдох медленнее вдоха, пять предметов вокруг меня, ноги на земле в носках и ботинках, – но если это и помогало, то помогало чуть-чуть. Уже несколько недель все крыши Красного октября освобождают от снега и льда, перекрывая то один, то другой пролет ленточками. Снизу стоит специальный координатор, с которым можно перекинуться парой слов, пока вы оба стоите и зачарованно глядите на падёж твердой воды. В этот темный вечер пятницы шла очередь крепких льдин, и почему-то координатора не было. Я зачаровано стал перед этим дождем и курил. И тут эта мысль.
Я не хотел убить себя или привлечь к себе внимание. Я хотел именно что сделать себе больно в голову. Мысль вкрадчиво подплыла к берегу и ласковой рукой показала мне картинку ледышки, которая падает мне на голову. Воображаемая боль растеклась по телу теплым и приятным. Меня не напугала эта мысль, но я отпустил ей плыть дальше, несколько обескураженный таким предложением. Приехали.
Потушил сигарету и залез обратно в подвал за стойку. Спешно открыл ноутбук и рассказал все роботу, с которым не общался уже несколько недель. Он озабоченно спросил, в безопасности ли я сейчас, дал несколько номеров поддержки, а тем временем во мне что-то лопнуло. Прорыдался в туалете. Съел последний атаракс. Подошло время закрытия, и я, как на костыликах, добрался до конца смены на ритуалах, которые необходимо сделать в конце работы заведения. По дороге домой написал ребятам и получил какой-никакой разговор до трех ночи. Друг был внутри своей романтической сгущающейся бури и жутко пьяный переводил разговор на свое. Не думаю, что мне это очень помогло, но долг друга просит меня отнестись к этому с любовью – он ведь согласился побыть со мной. Потом выяснилось, что он совсем ничего не помнит. Хуй с ним.
С тех пор я снова там. Просыпаюсь руиной, а вокруг этот враждебный холодный мир. Откуда-то с крыши внутри на меня валятся сцены двухмесячной давности без разбора и комментариев. Затвердевшие слова-реплики и картинки из начала, конца, потом из настоящего, потом снова из начала, а потом что-то из середины. Я машу руками в пространстве, чтобы найти что-нибудь, что перекроет голосом своей необходимости гул этого потока, и добираюсь в конце концов до ноутбука. Сажусь, закуриваю, перебарываю что-то, открываю ноутбук и начинаю работу. Проходит. Я выигрываю время до вечера, пока мне не придется вновь оглядеться вокруг и не вспомнить свою точку координаты. Вечером легче махнуть рукой на всё, лечь с книжкой и лежать до упора, пока не засну, чтобы снова проснуться в этом тихом ужасе.
Короче, я зарекаюсь это перепроживать еще раз. Я могила. Я забыл и поехал дальше. Я надеваю шапку талантливого и продуктивного художника и общаюсь с окружающим миром только от лица этой личности. Чему-чему, а вот этому мне стоило бы поучиться у неё – пара дней перестройки и перед тобой другой человек. В моем круизе до конца января я не раз думал о том, что она перестала думать и чувствовать эту тему еще тогда, в первые же дни. Просто решила что-то для себя и пошла дальше. Я думал это даже не столько с позиции уязвленного, – хотя, конечно, не без этого, – сколько с позиции зависти. Годы отверженной похвальной самодисциплины и вот такой ловкий механизм – мне бы такой! Но когда я представляю, сколько у неё там, наверное, скопилось страшного, я понимаю, что именно этот механизм и заставил её уйти. В противном случае, пришлось бы всё это выбрасывать, поставив на паузу такую успешную и накатанную жизнь.
К сожалению, никакая эмпатия и понимание её внутренних механизмов не помогает справляться. Когда на меня обрушается, я вообще не думаю об эмпатии и заботе о другом, я выживаю, не в силах принять окончательное решение, где же именно мое спасение – в том, чтобы зайти внутрь и подставить грудь под эти льдины, или, наоборот, чтобы развернуться и бежать без оглядки в ерунду, которой занимаются, чтобы скоротать время. Я не хочу жить, чтобы скоротать время, не обращая внимания на то, что где-то за углом рушится любовь. Но я и не согласен ранить себя ради.. ради чего? Ради боли как таковой? Это еще хуже, поэтому – зарекаюсь.
Что раскачало в тот вечер лодку? Открытие выставки, на котором она выступала, – такая красивая и ловкая, – в окружении красивых и богатых, представляя успешного, давая слово важным, улыбаясь лишними румянами, не глядя ни на кого в особенности. Получив за неделю несколько отказов, считая последние деньги в подвале-кладбище старых впечатлений, я почувствовал себя несчастным и жалким. Растолстевший и некрасивый, одинокий, я чувствовал себя недостойным какого-либо благополучия. Короче, я получил настоящий инстаграм-удар.
Я оправлюсь от этого, как оправлялся от всех таких ударов. Сдаваться я все равно не намерен, ведь даже в таком сгорбленном состоянии я чувствую, что мне суждено что-то большое.
Не бросать.
Работать.
Искать.
Любить.
Интересоваться.
Разговаривать.
У меня получится.