Заглядываю сюда и понимаю, что последняя запись в блоге дала трещину, которая развела нас. Спустя пять непростых месяцев я снова сижу один ногу на ногу на своей кухне, куда ей предстоит вернуться только один раз чтобы забрать свои вещи.
Я на антидепрессантах.
Я поговорил с мамой. Разговор, о котором я мечтал здесь последние 10 лет. Рассказал, что курил травку 5 или 6 лет, а до этого бухал до чертиков потому что наше общение под водкой меня перекалечило и мне было много лет невозможно поделиться своими чувствами с ней. Я вынул что-то из себя в тот вечер и теперь это заживает. Удивительно, но жизнь не перерубилась на до и после, она просто идёт дальше в более теплом и конструктивном ключе.
Последняя запись – а вернее, реакция С. на неё, – заставила меня закрыть блог. Мне хотелось, чтобы она увидела, что блог теперь закрыт для неё и чтобы её это напугало. Но, несмотря на болезненное давление, которое она испытывала рядом со мной, мои переживания никогда не оказывались предметом её внимания на самом деле, и о блоге мы больше никогда не говорили.
Я просто вывалю сюда хронику этого распада без особых вмешательств. Надеюсь, что эти чувства так навсегда и замерзнут в буквах и дадут жить дальше. Я написал распада, хотя на самом деле в перспективе это скорее история про воссоединение. Ладно, это сейчас не важно.
09.01
Что я чувствую с этого всего?
Мне кажется, то что на поверхности ощущений можно назвать обидой, как будто отказ от телесного контакта и тяжелая эмоциональная реакция это наказание для меня, а не история отношений с жизнью другого человека.
Еще это страх. Сразу несколько страхов – что я что-то плохое причинил С.; что я что-то повредил в наших отношениях; что я еще пока не вижу, какой я на самом деле урод, но я услышу её версию происходящего и ужаснусь.
Еще злость, конечно. Меня злит, что моя искренность и переживания получают такой ответ. Меня надо переварить. От того, что внутри меня может вырвать, и лучше сменить тему на что-то другое – например, на тебя. Это, наверное, тоже относится к обиде, но злости здесь больше, потому что со своей стороны я, как мне кажется, принужден понимать чувства и эмоции другого – и всегда с аккуратной и сочувственной миной. Мне кажется это несправедливым.
Я злюсь на этот инстинкт взять вину и начать извиняться. Что я сделал-то? Я не пытаюсь скрывать эти вещи, даже наоборот стараюсь быть честным - но при этом аккуратным в своей честности. Я знаю, что такое вывалить на человека, и всегда стараюсь давать сигналы. Видимо зря!
Больно от всего этого до тошноты. Еще минуту назад я чувствовал глубокое сочувствие и нежность, говорил слова прощения (за что?), а теперь жесточусь и рву, что либо меня дома понимают, либо не надо мне такого дома. А потом, я знаю, будет новый круг - и будет так пока не поговорим.
Надо принять, что мир не вертится вокруг меня даже когда мне больно. Что иногда моим существованием можно причинить боль, и это не важно, если мне от этого тоже больно. Разве облегчит кому нибудь боль знание того, как давно мне от этого больно.
Что я в конечном счете точно понимаю, так это то, что писать такие вещи надо продолжать. Уж не знаю, буду ли я кому либо еще показывать этот блог, будет ли когда-нибудь на пользу в каких либо отношениях, но писать надо дальше во что бы то ни стало. Бог его знает, насколько я буду думать дальше о чем пишу, но лучше бы мне просто забыть об этих глазах к черту и думать о себе.
Отвлекись, постарайся об этом не думать. Я мало спал, и вся эта тревога ест мои кишки.
19.01
Я извлек из нашего разговора после хоккея следующее. Мне надо отъебаться, потому что это всё невозможно. Ей это сложно, неприятно, головоломно и вообще она в чем-то себе недавно призналась на мой счет и не хочет меня этим обижать. Я могу забыть о сексуальном внимании. Ой, она все понимает, ей это ужасно, она себя за это ненавидит. Но у неё нет и не будет сил, что-то с этим сделать.
Постная переписка, которая никуда не ведёт – так теперь будут выглядеть наши отношения, ведь о том, что меня ебашит, рассказывать я не буду. Она закатит глаза и будет вынуждена окунуться в проблему, которая ей кажется нерешаемой.
Мне до тошноты обидно, что я оказался в ситуации, где мной владеет ребенок, который ничего не хочет. Я люблю её чуткость к тому, что происходит, но ненавижу её пассивность к тому, чтобы что-то с этим сделать. Я ругаюсь с ней в голове все это время, и знаю, что она это все понимает. И от этого мне еще злее.
10.03
Я давно не писал. Настроение – не очень. Готовлю какой-то очередной разговор С. Однажды утром я обнаружил себя в вонючем некрасивом теле с не-такой пижамой в захламленной квартире где всё не так без особых вариантов это все быстро исправить. Меня должно это мотивировать? Меня это угнетает, и сил от отношений я не набираюсь. Мне кажется, я создаю другую картинку на той стороне и силами делюсь.
Эта сцена с футболкой останется со мной надолго. Мне срочно нужно разразиться равнодушием и поздороветь в отношениях с самим собой, иначе я так и буду болтаться на поводу у закрепленного тремя кнопочками темперамента капризного ребенка, какой у С. проступает и проступает. Теряя автономность я делаю хуже отношениям, хотя изнутри кажется, что я дорабатываю, чтобы было лучше. Это ловушка. Мне нужна моя сам-ость.
03.04
Как все эти институты современного искусства рожали молодых художников в мрачную ситуацию России, надеясь изменить нами ситуацию, так и моя весна. Веселая весенняя граната взрывается во мне посреди выяснения отношений, экзистенциальных кризисов и бормочущей нелюбви к себе. Все это солнце, витамины и природная радость должны помогать нам, но только если мы видим какой-то простор. Разрушить отстроенные за зиму тесные червивые коридоры презрения к себе мне не понятно как. Мне вообще есть ради чего бороться в этих отношениях? Я вообще могу стоить отношений? Мое искусство вообще способно кого либо заинтересовать? Есть у меня будущее за пределами спального района с путешествиями возможностями и проектами?
Весна обостряет кризис веры. Я переедаю до тошноты и когда не испытываю острый приступ равнодушия ко всему, чувствую тревогу. Беспричинный страх - чего? Что мы расстанемся, и я причиню боль этому сердцу? Что я останусь один? Что уйдет то, ради чего я двигался и менялся? Все сразу. Отношения эти не приносят мне удовлетворения, но дарят радость влюбленного. Она красивая и легкая как огонь и ребенок и женщина и животное в смысле интуиции и телесного мироощущения. Вот только все это равным образом ранит меня и заставляет чувствовать себя недостаточным и при этом вкладывающим больше, чем получаю. Меня тошнит от этих ощущений и от ощущения пустоты внутри которую я тщетно пытаюсь закопать едой и буквами, эта пустота, которую она боится понять и которую я раз от раза теряю надежду кому-нибудь объяснить. Чувство одиночества, непонятости, оставленности - все то же самое, что она чувствует в себе рядом со мной.
Мама не накормит, любимая не поверит, друг не спросит. Меня тошнит от самого себя, я не хочу чувствовать и от слов мне хуже чем от молчания.
13.04
Сначала сновидение.
Дом загородный какой-то, облик мерцающий - терраса вроде бы даже стешиного дома, но с поворотом на бок, как в стреково. Мы каким-то сборищем приехали поиграть - можно назвать это квестом, но ощущается, что мы решили поиграть друг с другом. Это салки аля жмурки - есть вода (воды?), который должен тебя осалить. Он тебя не видит, но слышит, конечно. Такой образ: я вдруг натыкаюсь на воду в дверях крыльца. Вода - некоторый женский образ, от которого веет Таней Заруцкой, но ничего однозначного нет. Телесно этот образ похож и ведет себя - и даже загримирован - как тетенька из Лицедеев Ольга Елисеева. Одежда - белое трико перформера. И этот персонаж пытается меня осалить, двигаясь как бы во мраке слепоты, размахивая и шаря руками и максимально прислушиваясь. Она меня услышала и начала идти на мое движение, оттирая меня с крыльца за бок на лестницу на пол. Я иду задом, она на меня - я очень четко различаю широко раскрытые смотрящие на меня глаза. Резкий контраст поведения незрячего тела, пытающегося сориентироваться в невидимом пространстве неуверенными руками и неотводимый пялящийся взгляд прямо в лицо. Стараюсь издавать как возможно меньше звуков и не в силах оторваться от этих глаз, полный ужаса преследуемого, отхожу вниз по лестнице с крыльца на землю, пока не падаю на снег. Персонаж шарит в пространстве после лестницы руками и, как если бы она помнила, что дальше улица и погоня вслепую дальше бессмысленна, - глядя мне в глаза, стала уходить обратно, оборвав зрительный контакт равнодушным поворотом головы.
Дальше - попадаю в дом, не похожий ни на один из виденных. Разве что немножко похож дачей лесного - большой центральной комнатой-залой с дверьми в другие комнаты. Свечи, электричество тоже светит, натоплено и уютно, но мистически тревожное игровое состояние. В комнату входят женские ноги в белом трико, но с белым платьицем. Ноги заканчиваются животом и вершатся белым ничем, как если бы это был гипсовый подиум для чего-то или скорее пуф. Однозначная иллюзия - но как такого можно было добиться? Ноги меня явно не замечают, поэтому, осмелев, я подхожу и - блямс! - шлепаю рукой по белому ничего сверху ног. Ноги подшатываются от шлепка, я слышу металлический звук, как если бы ударил по старому пружинному дивану, и ноги идут куда-то дальше, оставляя меня в шоке.
Я просыпаюсь.
На работу приезжала С. Все, что сейчас у нас происходит – стопроцентное расставание: она высвобождается из-под гнета и осваивает заново свое тело, душу, пробует новое и дышит весной; я сижу в тишине, презираю себя и плачу. Но есть один нюанс – мы не расстались. Мы пишем друг другу я люблю тебя, спрашиваем новости и все такое. Мы все еще вместе. Просто жить как жили было опасно и плохо, и разъезд был нужен - но это шаг вперед, а не конец. Сегодня мы обсудили эту редкую и немного искусственную переписку, которую ведем друг с другом - она не знает, как ей переписываться со мной, и не хочет, чтобы я думал, что она меня забыла. Она переключилась на себя и пытается не чувствовать своей вины за это. Ну и слава богу, конечно, но мне на прощание все равно понадобилось спросить, «у нас, получается, все хорошо? Это просто фокус внимания?». Я ее смутил и, наверное, опять показался чересчур эмоциональным, но мне это так ново и странно… я должен воспользоваться этой паузой, чтобы вспомнить о себе! прожить свои эмоции, которые не позволял проживать рядом с ней! отдохнуть..
как хорошо, что я занялся с психологом! Я снова вошел в этот режим работы, когда между встречами ты разговариваешь с этим новым другим на зарплате у себя в голове. Сегодня я рассказывал ей о своих друзьях. Шесть очень разных человек, которые с каждым годом моего возраста становятся все более разными и даже чужими, но которые любят друг друга, и любовь эта все больше становится похожей на любовь людей, а не интерес знакомых.
Я рассказал, что такое Даня. Я нарисовал жизнь Юры. Рассказал про Владика. Про Андрея, Полину. Я рассказал нашу историю с Димой, и как он плакал, когда думал, что я уеду. Я разревелся в метро. Я плакал до самого дома и плачу до сих пор, сидя в ванной и набирая этот текст. Когда Дима десять минут плакал на мне - это была настоящая истерика - я, честно, хотя и выплакал много в своё время по уехавшему юрцу, не очень понимал этих слез и принимал их лестно. Но сегодня без возможности остановиться плакать я узнал про эти слезы кое-что важное. Это слезы по нам-друзьям, когда мы были рядом друг с другом. Это слезы по ушедшему, которое не то что не вернется, его и не нужно возвращать, это совершающаяся жизнь и это прекрасно. Но как же мало и как же далеко мы теперь друг от друга. И как же мы все друг по другу скучаем в этой новой уродливой жизни, которую приходится любить. Большое счастье, что мы есть друг у друга в этих больших смыслах. Приехать друг к другу всегда можно. Интернет нас связывает теснее, чем мы были когда либо. Но это все только ярче подчеркивает с какой тоской каждый из нас чувствует эту жизнь, навсегда забирающую вчера и ненадолго дарующую завтра.
Я плакал и мне было жалко нас, мне было жалко самого себя за все, что мне пришлось прожить и перетерпеть и сделать и услышать и сказать и прочувствовать, чтобы снова почувствовать себя таким маленьким, бессильным и должным начинать любить сначала. Я люблю и эта любовь меня наполняет. И как же мне не хватает этих плеч и нашего с ними времени. Боже! Если у славы и денег знаменитого художника и есть какой-нибудь настоящий прок, то это иметь возможность проводить время с близкими и любимыми друзьями, приезжать друг к другу и иметь возможность быть друг для друга. И говорить об этом.
03.05
Я хочу расстаться со С. Я хочу ясности с искусством. Что-то бродит во мне тошнотой, что-то должно случиться.
Разговор 6-го, и я не останусь. Здесь страшновато и волнительно поступать, но мне кажется это правильным – для себя, и для неё. Хотелось бы жить после этого друзьями.
С искусством похожие ощущения. Я чужой и неуслышанный. Я брожу по мероприятиям и не понимаю, для чего пришел. Собираю тексты в сумочку, гуляю. Делать такое же? Не хочется. Хочется ли вообще выставку - неясно, хотя и понятно, что она нужна. Тошнит.
Даня - который музейный - прав совершенно, что надо продавать и не стесняться продавать себя дороже. Звонить вкручиваться проникнуть. Но куда - туда что ли? А хочу ли я туда вкручиваться на самом деле?
06.05
Вторая неделя приёма антидепрессанта начинается сегодня. Специфика адаптационного периода – тревога. Благодаря этой неделе адаптации к препарату я понял, что я не тревожный человек. Я испытывал это чувство регулярно, но никогда не оставался в нем так надолго. Последние 4 дня тревожное состояние разрывает меня на части. Я стараюсь отнестись к этому как высокой температуре, которую надо просто переждать, поэтому я беспрестанно отвлекаю себя всяким видео-дерьмом, не давая оставаться в этом одному.
Это не просто фигура речи, потому что через два часа у меня назначено свидание, на котором я хочу закончить отношения, которые ощущаются завершенными уже какое-то время. И тревога внутри поёт огнем.
Парадоксальное положение этих двух часов в том, что я не могу прибегнуть к моему привычному способу борьбы с тревогой и временем – заеданию. Препарат глушит аппетит. Я совершенно не понимаю, куда себя деть на эти два часа.
…
Смотреть как она уходит было мучительно. Внешняя легкость этого простого действия – повернуться и пойти в ту сторону, – ошеломляет. Выпавшая нечаянно из рук драгоценность летит с моста в воду – и пропадает навсегда. Слова сказаны, ужасное объяснение, долгие паузы – она смертельно красива – и всё.
Я постоял еще на этом месте зачем-то, оглядел свою шокированную душу от края до края и пошел в противоположную сторону. Я шёл и старался разглядеть, что же я все-таки сделал с собой. Звенящая оглушающая тревога ушла. В душе всё двигалось как-то нехотя и вяло, как будто на поршни её растеклось скисшее тесто. Сквозь липкий и тяжелый дым медленно выскальзывали и с жидким хлопком показывались фразы, которые я мог бы сказать заместо сказанных. Но несмотря на противное замызганное состояние, я чувствую себя светлее.
Легко увидеть в словах «я хочу расстаться» момент когда все сломалось – и её слезы, и уход, и это чувство потерянного безвозвратно подтверждают это. Но я всего лишь набрался смелости сформулировать то, что ощущалось с обеих сторон и копилось все это время. Наверное, было бы здорово опустошить колчан и отдать совсем все заготовленные ядом стрелы – к тому же ведь какие-то стрелы я вынимал из себя сам этой зимой, – но я правда никогда не хотел ни в кого стрелять, даже если шел на войну. Как и с Андреем – я столько слов мог ему сказать, но ограничился относительно сухим и сдержанным минимумом моей позиции. Этого было достаточно.
Эти стрелы я обещаю себе использовать мирно, переплавив в мудрость. Мне все равно, сколько раз я покажусь слабаком, пока я буду знать, сколько раз я мог покалечить или убить.
…
одиночество наступило как наступают сумерки. Я чувствовал себя одиноким в этих отношениях, но я был с кем-то связан. После сегодняшнего к ощущению одиночества добавится кое-что покруче – настоящее одиночество. Снова. Опять. Я буду скучать по ней как ни по кому не скучал. Какой же она ребенок.
…
Я чувствую себя ужасно. Невыговоренное вываливается из меня, и все яснее проступает пустота внутри. Выбросив слова, этот мешок урчит как пустой желудок, и меня пробивает дрожь. Я знаю, что скоро таблетки должны будут сделать меня крепче и увереннее в себе, и мне предстоит воспользоваться этим, чтобы что-то с этой пустотой сделать, но сейчас я проваливаюсь проваливаюсь проваливаюсь.
Открываю фотографии, чтобы зачем-то посмотреть на прошедшие полгода. Выставка, потом я к ней, а в дороге звонок от мамы – я туда, скрины кружков. Стеша всю дорогу не понимала, как со мной взаимодействовать, и так до конца это оставалось для неё тяжелой задачей, от которой она искала способы уйти. Наверное, со мной тяжело, и я невыносимо тяжелый человек. В такие моменты тяга к саморазрушению огромна. Но я попробую обойтись, и собираю сумку в зал.