31 октября 2020-го года. Я уже чуть больше месяца как поступил в школу удаленного образования на факультет Современного искусства. Я молчу в холсты, разрываю себе сердце осенью, стенаю в заметках, не хочу предпринимать попытки вступать в отцовское наследство, разрешаю себе переживать и не зарабатывать, активно пытаюсь принять точку минимума, которой я достиг.
21 января 2021-го. Я продолжаю рисовать то же самое, но это "то же самое" позволяет мне рисовать и придумывать каждый день. Конечно, суточные объемы перестали быть такими стабильными, но в шкафу четыре пустые обложки из под 25-листных бумажных папок и подходящая к концу 100-страничная папка.
Мы симпатично и смешно встретили Новый год. Я не помню, удалось ли мне загадать какое-то желание – помню только, что в душе была какая-то неразбериха, я пересуетился и как-то выученно проговорил то же, что проговариваю последние несколько лет. Как-то не было звука ударившегося о дно конверта. Решил пожимать на это плечами и идти дальше.
Вчера я доделал и начал выкладывать фотографии своего первого арт-объекта, посвященного той же теме, которую я начал рисовать тогда в ноябре. Сегодня я буду как-то работать, учиться и выкладывать больше – на этой волне я решил отметиться и тут.
Каждый раз, когда я хочу отметиться здесь, я хлопаю по карманам заметкам и смотрю, что я вообще из себя представляю на данный момент, что у меня за душой такого. С момента последней записи у меня есть несколько длинных сложных записей, стихотворение и множество трусливых черновиков сообщений незнакомым интернет-людям.
Я хочу прибить сюда на гвоздь две вещи, которые были бы мне полезным напоминанием, где я был душой, и где оказался. А может и чуть побольше.
Три часа ночи, на улице ревёт мотор КАМАЗа, а я лежу голый с неприлично набитым брюхом в кровати, активно не сплю и понимаю, что не хочу рисовать.
Это не то, чтобы я не мог просраться. Это как будто мне надоело думать о бездумии, а когда я пытаюсь придумать что-нибудь – в голове пусто. Я чувствую себя идиотом, импотентом, глухим, немым, избалованным, изнеженным, закрепощённым, невыраженным трусом. Меня всего колотит – правда только умозрительно, внешне я грузен и неподвижен, – все в голове дрыгается в агонии глухого тупика, отчаянии, с которым сталкиваешься в период своего невольного молчания. Я повторяю из заметки в заметку, будто я знаю, что это все временная яма перед прыжком. Я налепливаю на эту кривую улыбку надежды каких-то сырых метафор, как я сижу и ищу-свищу. Я говорю, что все это – нормальный процесс, смотрите-де, как это пройдёт само. И мои слова эхом отражаются от всех, кто со мной на эту тему заговаривает.
Все это нормально до того момента, как ты со всеми попрощался, поблагодарил за внимание и извинился, чтобы удалиться в комнату для работы. Там ты понимаешь, что все это похоже на какую-то ложь, которая зашла слишком далеко. Все уходят, приходит ночь. Ты лежишь голый в кровати, она лежит рядом, голая и тёплая, на улице ревет КАМАЗ, а темнота потолка больше не вызывает фантазий – теперь ты хочешь убежать от неё в телефон. Раньше этот потолок со следами окна на лице был целым приключением, путешествием по мирам, идеям, материалам, затеям прошлого, – словом, возможностью создать и тут же опробовать тысячу разных идей. Теперь я стыдливо открываю телефон и листаю мемы.
Нет, один раз я встал. Нырнул в штору, тихо взял штаны и попробовал спрятаться в комнате. Не поворачивается палец назвать это мастерской. Черт, распаковал холстик. Послушал лекцию о выборе профессии художника, прочесал ещё один столбик представителей абстрактного экспрессионизма и выкурил несколько сигарет под бутерброд с чаем. Холст валяется там теперь бледный, как умирающая рыба, пытается надышаться ядовитым газом моей неловкой попытки уснуть удовлетворённым. Сигаретные бычки дымят там рядом по-немногу, пакетик в чашке давно холодный. Я вернулся к ревущему КАМАЗу в темноте нашей спальни. Весь какой-то уязвлённый, непрокашлявшийся.
Три раза я обещал себе не пялиться в телефон, который брал каждый раз по новой причине – то я решил, что ситуации ничем не поможешь, надо успокоиться и делать, что хочется; то меня перевернуло, и теперь пинтерест мне кажется «полезной и экологичной тратой внимания и времени»; то, блять, я просто начинал бояться тишины, которая начинает звенеть у меня в голове от отсутствия чего-то интересного, нескучного, бодрого, и просто убегал от этого.
Вот эта вот тишина в голове – это на самом деле название для отсутствия чего-то, что похоже на искомую мысль. Но на самом пре-самом деле, в голове так громко в этот момент, так много пугливых, своих-не своих мыслей, которые только начинаются – и со временем только истончаются и пропадают без всякой логической завершенности. Но даже если бы эта завершённость была, ты бы никогда ее не услышал, ведь таких тоненьких голосков одновременно звучит целое море.
А вот так спроси меня, что эти стыдливые голоски в своей совокупности плачут и воют – не знаю. Но есть догадки.
Они волнуются, что я остановился. Перешёл какой-то рубеж, перестал формироваться и начал застывать. Я стал смиреннее и более принимающим, но в то же время, я мог принять просто все на свете и остановился, кутаясь в тепле псевдоосознанного отношения к окружению.
Они плачут, потому что не уверены, как далеко я зайду с мягким и якобы бережливым отношением к себе – принятием вредных и банальных привычек, разрешением себе бросать книжки, и вообще беспредельной вседозволенностью в отношении любви к себе и миру. Кажется, будто та условная, дурацкая и инфантильная цель, которую я, будто бы пьяный, когда-то выбрал, просто-напросто несовместима с таким мироощущением.
А с другой стороны, – говорю я как бы с другой стороны своим другим низким голосом этим самым мыслям, – вот сколько людей, ты почему-то уверен, ругают себя, ненавидят себя, топчут себя, презирают, может быть даже, себя и всю свою персоналию. Живут в аду. Но делают при этом что-то прекрасное, – отвечает другой мой низкий голос, – Умеют, как будто, вдруг сладить с рычагами и штурвалом, и херачить.
Разве нельзя реализовываться в искусстве, а не разрешать свои комплексы? Неужели ты обязательно должен собрать на своих глазах ад вокруг себя, чтобы, желая себе смерти, ты мог наконец начать говорить и быть искренним?
Впрочем, я уже создал свой какой-то маленький персональный ад – я там уже всех знаю: этот потолок, расчерченный тенью и светом, эти коробки с краской, лекции, весь этот непрекращающийся пёстрый флер и разговоры. Звук мотора здесь пока в новинку, но к таким вещам быстро привыкаешь. Но этот ад, кажется, каким-то серым, промежуточным, ненастоящим. Я как будто бы и не в беде, но и, блять, почему-то бешусь – и вроде бы даже с жиру. Вот и сиди в этом, обмазывайся. И думай, постоянно оглядываясь, то влево, то вправо, – а правильно ли ты, а соответствуешь ли ты, а не рано ли ты, а не поздно ли ты, а не, а не, а не.
Сегодня. Надо признаться ещё и в том, что в таких состояниях, на дне синусоиды, ты становишься страшно жадным и внимательным к каждой маленькой удаче. Ты становишься чувствительным, восприимчивым и злопамятным. Поэтому сегодняшний день, когда мне удалось сорвать с преподавателя первое «мне дико нравится ваше хулиганство» мне запомнится очень хорошо. Эта приятная, первая настоящая похвала в школе, была, наверное, сильно оттенена моим большим сомнением на тему моего проекта, но тем не менее, это, думаю, придало мне немножко какой-то дурацкой уверенности. Отваги, что ли.
Правда, похвалу я заработал совсем не у учителей-мастеров, к которым я целенаправлено шёл. Это, можно сказать, побочная, общеобразовательная дисциплина, посвящённая музейному опыту. Но все равно ведь приятно!
Завтра будем делать тест на ковид. Есть ощущение, что мы заболеваем. Погода на улице премерзкая. Активно наедаю вес. Стало невозможным испытанием общение с матерью по телефону. У меня нет сил думать о том, как мне надо вступать в наследство – становиться за деньги владельцем двух домов, один из которых смывает в озеро дождями, а второй становится в очередь на снос. Я живу на иждивении своей девушки, принося в лучшем случае 15 тысяч месячного дохода против ее 160-ти. Она нормально к этому относится и, кажется, верит, что однажды у меня что-то получится. Но я пока что только убираю квартиру, готовлю и лежу голый по ночам без сна.
Взрослая жизнь как она есть, как я ее себе и мог представить. Я в школьном журнале был всегда, кажется, на месте 9-м из 25-30 человек – очень комфортное место, на самом деле. Ни то, ни се: вроде и только начали, а вроде уже и разогрелись. Так в целом у меня во многом – я такой типо хорошист по жизни, который возвёл неидеальный результат в нечто вроде кредо. Может, это черта характера, а может и привычка, но в какой-то момент стало казаться, что у моего собственного терпения и старания нащупаны рамки, некоторые пределы, за которые выйти на голой силе воли невозможно – требуется энтузиазм, иррациональная энергия и интерес.
Моя жизненная обстановка на эти 4:23 утра – заведённый камаз во дворе, мое неприлично набитое брюхо, до одури любимая тёплая и голая девушка под одеялом, и я без сна, весь уязвлённый и противный самому себе. Все это очень похоже на четверку. Все идеально, но я не стараюсь. И полтора часа выстукиваю пальцами заметку на ультракрупном кегле о том, какой я неуверенный в себе идиот.
Теперь сигнализация чья-то подключилась к мотору. Мы, – мотор КАМАЗа, сопение Марины и я, – существуем с ней какое-то время, пока кто-то не выключает ее.
Ну, что ты сюда ещё не написал? Давай уже, выкладывай.
Не знаю. Скоро четыре года со смерти папы. Мое отношение с этой смертью я тоже бы оценил на четвёрку – я постоянно думаю об отце, вижу его и узнаю повсюду, во всем, но вся эта история с домами, наследством, весь этот бэкграунд наших и ИХ отношений не даёт мне спокойно колоться горем, заставляет смотреть на все это холодно, скупо, биографично. Никто кроме меня никогда не будет вспоминать Казьмина-отца, поэтому кажется будто это тоже задача, которая подлежит оценке.
Вообще, я начинаю сомневаться в написанном – правильно ли не сдерживать себя сейчас и выволакивать из под кровати все накопленное? А что если мне надо уйти от себя, хлопнуть дверью и ни с кем не разговаривать – даже с самим собой? А вдруг только тогда я не разбазарю что-то, что мне помогло бы сделать что-то на пятерку?
Я лечу, и этому нет конца. Как у Достоевского, ничего уже сделать нельзя. Даже если это неправильно, то, как и со всем, блять, остальным, я не могу себе этого не разрешить. На этих словах КАМАЗ, как будто бы, поехал. Или задвигался. Зарычало, зашумело. И наступила тишина.
...