ну дела.
12.10.24
Я не тороплюсь. Одиннадцать слайдов предложения о своей первой персональной выставке. Буднично, нейтрально. Я не буду это присылать в субботу, загрузил в отложенные до понедельника – вот мои пара дней перед этим моментом.
Когда пишу это, напоминаю себе – этого момента не существует. Я пишу это специальным образом, чтобы создать его. То есть как, момент-то существует, просто его так запросто скушать вместе со всем остальным, проглядеть и прожить так же, как всякий другой момент. Я выделяю его, чтобы ложечку за ложечкой прочувствовать то, что никогда больше не смогу попробовать.
Когда я пишу это, мне также приходится напоминать себе – всё это не должно как-то касаться реальности и ожиданий от неё. Это то, что ты сделаешь в первый раз – и смакуешь это, – а не то, что должно принести тебе такие и такие-то блага, эмоции и знакомства. Любые такие ожидания скорее всего принесут разочарование, поэтому зачем? Едва ли всё хорошее ждало только этого усилия, чтобы свалиться на меня за один присест.
Я делаю это, чтобы у работ появился зритель – чтобы эта ситуация разверзла моё сознание, в которое теперь должна влезть мысль, что моя работа как художника способна осуществляться. Не знаю, от чего я почерпну больше пищи для своей работы – от реальных зрительских опытов, или от ситуации зрительского опыта, – но меня устраивает любой расклад, ибо нет ничего в том, что меня сюда привело, чего я бы хотел поменять.
20.10.24
16 000 гравировка
22 380 - захоронение
12 380 сейчас
10 000 в день захоронения
8 000 золочение существующие буквы
27.10.24
О чем-то хочется написать.
Я ищу какие-то аккуратные термины для моего состояния, которое длится со смерти Андрея. С его госпитализации. С нашего с ним разговора. С его инсультов. Со знакомства Андрея с мамой.
Ладно, не так все запущено.
Просто сейчас я ощущаю реальный недостаток веселости в себе. Похоже на очень затянутую реакцию на веселье – правда, в конце концов реакции не дожидаешься. И я создаю названия этому: низкая экспрессия, пониженная веселость и прочее. Приходится играть словами, потому что мне не плохо. Я испытываю много грусти, злости, досады, но в сумме этого всего я не могу назвать себя несчастным.
Жалость к себе я тоже чувствую.
Когда я кому-нибудь о себе рассказываю, я говорю о том, как много я ставлю на искусство. Что это занятие, которым я хочу заниматься – и как бы подразумевается, что это занятие мне помогает двигаться дальше. Но это движение требует некоторого иррационального поступка в каждый определенный момент выбора искусство прежде всего остального. Когда мне жалко себя, я чувствую, что это решение делать становится труднее.
Не хочу ни с кем общаться.
Это как будто дается мне проще обычного, но я открываю мессенджер со всеми этими непрочитанными чатами и ни в одном мне не хочется обнаруживать свое присутствие. Напишу там, где могут заплатить, потому что денег у меня в этом месяце в обрез, если не сказать нихуя.
На прошедшей неделе мы похоронили урну с Андреем. Думал, что мне станет легче, но, судя по всему, тут та же пьянка – этому всему теперь нужно пройти через это узенькое горлышко осознания где-то в сердце. Я обижен и злой на него, а эти эмоции никуда так просто не денутся, пока не ослабят свои клешни.
02.11.24
Скоро будет год, как я работаю в музее. Надо что-то делать с этой жизнью, чтобы были деньги. Выбираться из этого. Искусство, конечно, да, но впереди темно очень. Этот страх требует действий.
06.11.24
12 лет назад я вскрыл блокнот на вокзале и написал «ненавижу вокзалы». Шумно, суетливо и людно – так бы я отвечал, если кто-то спрашивал почему, хотя никто не спрашивал. Сейчас, отправляясь с ярославского во Владимир продавать последний наследственный дом, я понимаю, что дело было, конечно, во многом в отце, с которым мы встречались почти всегда на вокзалах. Папа был с трехчасовой дороги из Владимира или шестичасового ночного пути из Бологого. Он улыбался, поднимал меня и мы шли пить пиво в какое-нибудь привокзальное заведение.
Шумливость и простота вокзальной толпы, запахи и унылая торжественность коцаного мрамора вокзала отражались на облике и повадках отца, которых я и так всегда немного стыдился – и появилось «ненавижу вокзалы».
Утро на площади трех вокзалов – плечи взгляды сигареты солдатики, – я иду в самый красивый из трех и на меня капля за каплей накрапывает горесть.
Никаких чувств к вокзалу. А чего я ожидал? Люди в дороге из своего далека в какое-то другое далеко. Комендатура здесь же, молодые солдаты с баулами садятся в буханочки. Мрамор, запахи, суета.
Вагон мне очень нравится – полупустой с просторными старенькими шикарными когда-то креслами и очаровательной тетенькой проводницей. Седина освежена коротенькой стрижкой, аккуратненькие сделанные брови и уверенность
13.11.24
Весь этот патетический говор про то, как покойные близкие за нами наблюдают и даже участвуют в наших жизнях, меня очень трогает. Я испытываю это на себе – особенно сейчас в ноябрьские дни, когда я касаюсь дел своего наследства – ощущение свидетельствования со стороны звучит в душе почти как разговор. Всё, конечно, так, но я не могу не видеть, от какого умопомрачения бережёт меня голова такими соображениями. Иррациональная вера – это сироп, которым снабжает нас голова, чтобы мы продолжали думать о себе в продуктивном ключе. И спасибо ей.
28.11.24
Если вытянуть руку на юг и пролететь в этом направлении сквозь все на свете почти две с половиной тысячи километров можно оказаться в огромном полуподвальном помещении, где мне почти наверняка позволят сделать что угодно. Любой проект.
…
Я даже за эту заметку не могу взяться и бросаю её. Пытаюсь найти что-то, что помогло бы мне выпустить дерьмо, которое наросло во мне. Я не хочу никого видеть. Я хочу молчать. Я хочу, чтобы это вышло из меня. Эта злая усталость от людей уйдет, если я выпью что-нибудь сладкое? Уйдет, если я выпью два пальца виски? Если накурюсь?
Я заедаюсь. Заслушиваюсь. Не то чтобы мне было плохо в тишине, но меня куда-то из неё постоянно мотает. Какой-то голод – не страх, а именно голод. И я не знаю, за что взяться, чтобы мне стало легче.
Рисую-отдыхаю, делаю что хочу. Откладываю, почирикав немного.
Читаю две книжки одновременно. Одну отложил, чтобы начать вторую, но потом снова вздумал вернуться к первой. Сегодня я снова продолжил вторую.
Всегда найдётся что съесть, но так ведь тоже нельзя. Я проем все деньги. Я опять съем себя.
07.12.24
Я ничего не могу написать, чего бы мне хотелось написать.
13.12.24
Дима, привет! Я хотел бы вернуться к тебе с более проработанным предложением проекта - может, текст и
На поверку оказалось, что
30.12.24
Количество прочитанного было бы славным поводом погордиться под конец года, если бы не было этого щемящего чувства утраты, которое больно подхлестывает искать что-нибудь разговаривающее и затыкающее рот сознанию. Не могу просидеть получаса в тишине, если это не медитация. Никаких внятных волнений, только непрекращающаяся тревожненькая скорбь без контура и знака. Приглядись к любому жизненному плану или измерению – ничего, понятно. Отвлекись на дела текущие, – и внутрь наливается беспокойство.
Я поранен новостями уходящего года и в этот промежуток между проектами художества остаюсь не только ослабшим, но и уязвимым. Мне нужна новая идея дела, чтобы она стала ходить мной, чтобы знать, зачем просыпаться. Ничего из того, ради чего я просыпаюсь сегодня, не принадлежит своей радостью моей душе всецело. Это не первая моя глубина, я знаю о предстоящих подъемах и победах, но справиться с состоянием поражения получается только сиюминутной победой выговора здесь.. или бесконечного сосания шумов.
Дадим этому имена: я хочу зарабатывать деньги ноутбуком и путешествовать за пределами России. Я хочу реализовать живописный масляный проект и почувствовать себя осуществленным, субъектным художником. Мне надоело слышать на своей счет милую тишину, я хочу двигаться и преодолевать трудности. Зарабатывать. Я хочу быть опорой близким людям, но не заменять родителя – ни маме, ни Стеше, ни кому бы то ни было.
Взрослейте сами. Решайте за себя. Если вам удалось получить что-то похожее на инструкцию или дорожную карту – это чудеса, сокровище и еще немножко сладкий обман. Это не то, что вы будете получать регулярно и по любому поводу. Я тоже чувствую на это дикую уязвимость и злость и бессилие и тянущую нужду хоть в чем-нибудь сильном в этом мире, к чему можно припасть и не отпадать. Но как-то всем таким я был либо непонят, либо отвергнут, либо и то и то – и сделался безнадежен. Ощущение одинокой непонятости волком глотает совпадения которыми меня одаривает судьба, и не замечая съеденного просит еще и побольше. Волк больше меня, и не остается мне ничего другого, кроме как продолжать делать эти сигналы – довольно жалкие на этом этапе, признаю – чтобы однажды получить ответ.
Имя этому – страх неизвестности. Усталость от побитости и внутренних само-мотаний окреплятся в апатичный страх, от которого высота амбиций сразу кажется глубиной позорного провала. Как этого добиться? Прислушиваться к открывающимся дверям и войти в одну из них, но тянуть нельзя нельзя нельзя, нужны осуществления, нужны шаги, нужны силы и деньги, нужна мудрость и чуткость.
Чему научил меня этот год?
Ищущий найдёт, а идущий – придёт. Это точно.
…
Год по-настоящему стал заканчиваться, когда я закрыл музей в последний день этого года. И в первый день 2024 я же его и открыл – а между этим 125 дней, почти ровная треть года проведена в этом грязном подвале под мостом. Несмотря на экзистенциальные корчи и реально хреновое положение дел этой дыры, мне нравится это место и работа. Вот бы музей был приличный, страна без войны, и денег чтобы к друзьям летать. Мне больше не нужно. Для искусства время найдётся, для любви тоже.
04.01.25
Читаю это все как проснувшийся. Я действительно сел к компьютеру с дрёмы после скучного переедания сладким, но от картинки сложенного вместе текста моей осени действительно есть впечатление прошедшего сна, как бы потускневшего спазма. Как будто действительно что-то держало – осень? первая фаза обиженной скорби? хер его – а теперь отпустило. И дурновато так, как после трипа, как после горячки, как после мигрени, как после приступа вообще, но мыслится это уже прошедшим. Хотя, конечно, накаты накатывают и после таких вот пауз.
Ничего. У меня был новый год с мамой. Ни капли алкоголя, ни какого бы то ни было важного слова, которые я так давно пишу сюда, только настольные игры, еда и две баночки серпантина, которым мы со смехом брызгались друг на друга после нулей – как когда-то давным давно. Пусть не было этого важного слова, сейчас в моих мысленных разговорах с ней я становлюсь вежлив и терпелив – значит, у меня хватает еще души донести этот разговор до более сильной и готовой к разговору матери.
Перечитывая осеннее губы шевелятся знающей улыбкой. Кабы я там не расписывался про поедания ложечками моментов без ожиданий, я, конечно, больно стукнулся об отказ. Такой глупый и неловкий, что меня всего распустило. Видать правда надеялся, дурак. Этого моим переживаниям сентября только и нужно было, и было тяжело. Деньги еще эти.
От продажи дома осталось дурное послевкусие. Я уверен, что позволил себе согласиться на средний вариант и долго долго не отвечал на намеки судьбы передумать – и ей ничего не оставалось, как организовать этот среднячок. Ощущение упущенной возможности жгло меня немножко, но денег я все-таки заработал до суммы, на которую думал, и стараюсь больше не думать о том, что этого могло быть вдвое.
Зато тем не менее я подвел некоторую черту. Пусть и дурацки немножко, – а когда по отцовской линии у меня было иначе? – я закончил разговор с гербовыми столоначальниками о причитающихся имущественных делах. Дважды съездил погулять по Владимиру, городу-тезке, очень любовался Успенским, мёрз и ел что хотел. Мне жаль, что не получилось написать об этой проводнице, с которой я ехал туда в первый раз. Испытав такой букет чувств от вокзала я сел уже в общем-то готовый, но когда эта тетенька стала говорить отцовскими текстами – такими неуместными, как будто батёк в самом деле воспользовался шансом подключиться к эфиру реальности своим микрофоном, – я понял, что со мной происходит потрясение, история, которую надо рассказать. Однако когда я, проплакавшись в туалете, начал набрасывать её портрет и окружать этот опыт словами, я понял, что нейдет и не будет этого. Что этот анекдот только для меня, как и многие другие неловкие обидные смешные и стыдные столкновения со своим мужским началом и фамилией.
Я улыбаюсь наступившему году. Я уверен, что мои искренние желания достичь и поменять ситуацию не дадут мне проворонить возможность, и я открою не одну и не две двери, а все восемь, если этот год будет готов мне их предоставить. Я готов работать и действовать, нужна только дверочка – и видимо мелом обведенная, как дурачку.
Cheers!