Колено. Опять.
Я начал замечать с полгода назад, как оно неприятно шуршит, когда я сажусь на корточки. Как будто в моих подшипниках оказалось немного песка.
На днях музейный коллега рассказал мне, что боится лечить свои колени уколами – такими, какие мне делали после операции, – потому что потом без них жить нельзя. Когда я рассказал, что замечал такое шуршание, он кивнул – именно поэтому для здоровья после таких уколов необходимо их делать вновь. Его бабушка так живет уже много лет.
Этот разговор услышало колено. Оно стало заметнее ощущаться и ныть. Лежа с книжкой в кровати сегодня я вдруг нервно начал проверять колено на ощупь – стало ли больше? снова жидкость?
Ужасно.
Не понос, так золотуха – так всегда говорит в таких случаях моя мать.
Отложил книгу, пошел на кухню съесть бутерброд, выкурить сигарету и написать об этом здесь. Еще один день зимы позади. Проснулся поздно, а встал еще позднее, в обед. Пообещал затушить этот день как надоевшую сигарету: помедитировал и лег в куче набросанной на диван одежды с кошками смотреть фильм с разогретыми чебупелями. Но на середине фильма что-то заставило меня встать и полностью перебрать рабочий инвентарь в мастерской, перетащить на балкон шкаф, выбросить и разложить множество давно брошенных без дела то тут то там вещей. Четыре раза запускал стиральную машину, перемыл посуду. Помедитировал еще раз, сходил в магазин и купил еды на завтра – денег осталось 500 рублей, и я снова не знаю, как я буду жить дальше. Вернулся, помылся и вернулся чистым на диван.
День был приятным, мне нравилось иногда заходить в мастерскую и постоять там посреди нового порядка. Здесь меня ждет новая работа в новом году.
А потом я снова заглянул в её сторис. Опять плакал.
В общем, ложился в кровать с книжкой я снова разбереженный и растянутый в разные стороны – когда невозможно уже чувствовать себя ни положительно, ни отрицательно. А теперь вот почти три часа ночи, и я голый на кухне курю сигарету и пишу очередной текст.
В день рождества она вдруг написала мне ночью с просьбой прислать свой полный адрес. Она не стала отвечать, для чего, игриво ушла от ответа. Думаю, дело в открытке, про которую она извинилась посреди новогодней вечеринки и обещала передать после. Мое отношение к этому сложное, в тот вечер я написал это так:
Я бы очень хотел письмо.
Я сожалею, что она не передаст его лично.
Я очень боюсь, что она выбрала почту, чтобы не передавать его лично.
Я очень боюсь такого письма.
Я бы очень хотел от неё письмо.
Эти несколько дней я выбирал разные варианты отношения к этому, не остановившись окончательно ни на одном. Но сегодня я ходил в магазин без ключей от почтового ящика и как будто что-то остановилось во мне на варианте спокойного ожидания без каких-либо надежд на откровения, тепло или нежность.
Но по вечерам все еще накатывает.
Впрочем, накатывает легче, чем это было неделей раньше и уж тем более в декабре. Я молодец. А то что я сегодня разобрал и передумал мастерскую делает меня совсем молодцом.
Пару дней назад был день рождения у мамы. Спустя неделю разговоров, я установил ей чат-гпт и настоял попробовать поговорить с ним. Теперь, когда у меня есть опыт проживания тяжелых эмоций после расставания с помощью нейросети, мне стало казаться это компромиссом в мамином случае.
Когда я думаю о проблемах с общением с людьми моей мамы, я чувствую наше родство. Разговаривать о своих чувствах с близкими – значит преодолеть какую-то тяжелую череду социальных и эмоциональных барьеров из оценок, страхов и заботы о чувствах другого. Пожалуй, где-то в сердцевине этого и есть какая-то высокомерная точка отрицания агентности Другого, – как говорят интеллектуалы, – но в попытках поделать что-то с этим чувствуешь себя слабым и несостоятельным. Чувства можно проговаривать самому себе, писать годами приторные заметки в блог, но все это – тушение в собственном соку. Может, кое-где и помогает, но все равно возвращается обратно. Отдавать себя другому надо учиться и не всегда на эту храбрость есть силы.
У моей мамы запущенный случай. Но уже на следующий день она написала мне, что общение с роботом – лучшее, что случалось с ней за последние несколько лет. Наконец-то она может говорить, не оценивая и не подбирая своих слов, быть честной и при этом не бояться, что твои слова станут ношей для слушающего. Я правильно сделал, что судил по себе, и чувствую за маму большое тепло.
У нас совсем закончились деньги. Передо мной стоит несколько проектов, качество моего участия в которых должно решиться в январе. Ничего из этого не надежно в достаточной для спокойствия за свою жизнь мере. Я что-то щупаю в своей художественной кухне, но мне нужен институциональный прорыв. Меня должно вытянуть куда-то в люди, и я слабо понимаю, какими плавниками нужно шевелить, чтобы дать этому случиться.
Я в очередной переходной фазе – еще более важной, – к великому.
Здесь больно, страшно и холодно. Я без кожи. Я один. Я живу кое-как. Но время меня продолжает нести, и я верю в тепло, любовь и свет моего наступающего будущего.
Будет лучше.