Утро — не время для правды

По утрам всё еще хреновее всего. Если сумеречные вспышки тревожности похожи на обдающий жаром пролетающий слишком близко горящий товарный поезд – вот это чувство, что вот-вот и собьет, – то утром ты просыпаешься в сухом и колючем тумане на лодке, которая тонет. Паника воспоминаний и ощущение одиночества заставляет тебя бегать по этой лодке в поисках спасения, но от этого лодка раскачивается только сильнее, заглатывая воду бортами.

Почему утром особенно больно

Утро — это:

• минимальный уровень дофамина,

• тело ещё не включилось,

• защита ослаблена.

Поэтому утром вспоминается не плохое, а самое хорошее — как способ выжить.

Это не знак, что «ты всё ещё там».

Это знак, что тело ещё не догнало голову.

Что в этой лодке есть от аттракциона, так это то, что лодка на самом деле может набирать воду сколько угодно – этот танец утопающего, несмотря на кажущийся близкий конец, может продолжаться очень долго. Бежишь к корме вычерпывать ладошками воду наружу и через череду вспышек картинок находишь себя всем весом наступившим на борт и зачарованно разглядывающим потоки воды, красиво заливающие дно. Ты очухиваешься и бежишь к носу лодочки, где происходит то же.

Тонуть – страшно, поэтому где-то здесь между качаниями посреди этого тихого гладкого водного ужаса в голове появляется мечта о встрече с огромным ревущим горящим товарняком, который просто быстренько собьет тебя, слегка прожевывая колесами на твердой от скорости воде, и это закончится.

Утро — не время для правды.

Утро — время для выживания.

Иногда это значит:

• просто встать

• умыться

• позволить этому быть

• и ничего не решать

Ты не откатываешься назад.

 

Несмотря на колющие и режущие ощущения, ты продолжаешь лежать с закрытыми глазами и делать это с собой. Кажется, желание продолжать вызвано тем, что внутри этих вспышек воспоминаний есть маленькие крошки приятного, ради которых, как кажется, можно в этом быть. Мне трудно сказать, сколько дней я таким образом начал, но еще труднее сказать – что меня в итоге поднимает с кровати умываться, чистить зубы и готовить завтрак. Этой внутренней спокойной ровной решительной силе я тихонько удивляюсь и отношусь к ней как к загадочной спасительнице, которую не надо спугивать расспросами, а просто быть благодарным. Наверное, это сила – я сам.

Она сегодня заедет ко мне на работу.

I guess to you now, I'm just a face in the crowd

Oh God, kindly, please, would you kill me now?

Late at night in my room, lie awake, think of you

And all your little dooms

Last night I dreamt I still knew you

You

Всю дорогу я смеюсь с себя. Когда это все только зачиналось, и я курил на её фотографии, я казался себе очень смешным. Компульсивные трогания телефона, цветы, все эти способы быть. Так и сейчас, когда я прохожу мимо крючков в пиздец, я не только внутренне сжимаюсь, но немножко над собой хихикаю. Вся эта дурацкая музыка про любовь и расставания. Ну дурак! Я шутка.

Надо докуривать и допивать кофе. Сварить гречку и разбудить очередной замороженный кусок рыбного филе. Надо вынести мусор. Надо одеться. Надо толкнуть себя в этот последний рабочий день. Надо увидеть её. Надо удержаться от атаракса. Надо предложить ей партию в настольный футбол. Надо закрыть музей. Надо заснуть. А потом снова проснуться.

[Куплет 1]

Я буду вести себя естественно

Я буду вести себя естественно

Я буду вести себя естественно

Рядом с тобой

[Куплет 2]

Я буду вести себя естественно

Я буду вести себя естественно

Я буду вести себя естественно

Рядом с тобой

[Припев]

Я буду вести себя естественно

Я буду вести себя естественно

Я буду вести себя естественно

Рядом с тобой

Я буду вести себя естественно

Я буду вести себя естественно

Я буду вести себя естественно

Рядом с тобой

С рождеством

Это стало происходить по ночам. Я просыпаюсь посреди ночи без всякого желания продолжать спать. Сначала было все равно. Я встал, пописал, выпил стакан воды, съел бутерброд и выкурил сигарету. На следующий раз – обрадовался, что это время бутерброда с сигаретой. А сегодня я ем бутерброд, пишу эту заметку и чувствую, что мне опять все равно. 

Зашел в мастерскую за ноутбуком: новый хорошенький картон, куча краски на заготовленным под новый формат работы столе с балкона (тот самый советский новогодний двукрылый принц), тут сохнет зин для С., вода и краски на полу, весь стол в пробах краски на бумаге, обрезках скотча, ножах, столбиках пастели, ручках, фломастерах, цветных карандашах, бычков, блокнотах, стаканов из под кофе. У меня настоящая мастерская. Я художник. 

Наверное, я просыпаюсь, потому что не устаю. Вся моя работа декабря – работа душевная. В том смысле, что все усилия, которые я предпринимаю, живут и медленно растворяются где-то в душе моей головы. Я хотел бы сказать, что занимаюсь интеллектуальной работой, но иногда мне кажется, что я не думаю совсем. Думать я в какой-то момент действительно перестал – от напряженного пере-думывания. Если я принимаю какое-то решение – очевидно, наверное, размышляя об этом где-то там, – я не вижу этого пути рассуждений, а решение всплывает на каком-то кислом пузыре воздуха откуда-то оттуда. И приходится подчиняться. Если я думаю об ней – сейчас, после этих двух неумытых недель – я тоже не слышу каких-то мыслей. Я просто чувствую про неё. 

Вся эта работа механизмов в душе, судя по всему, не запустилась нашим разрывом, моими прошлыми отношениями, уходом в трезвость или даже смертью отца – если бы я сейчас был намерен это где-то искать, я бы пошел в куда-то те дни, когда в доме был рак. Я на пороге нового экзистенциального витка, по отношению к которому, я чувствую себя совершенно открытым. Я действительно очень уязвим сейчас и чувствую, как поверх этой содранной кожи постепенно нарастает новая. Болезненный болезненный болезненный болезненный болезненный этап, но, ей богу, не будь у меня искусства, я бы выбрал смерть через маргинальный деструктив. 

Она спросила: кто будет от меня на Новый год, который мы организовываем. Я ответил – никого. Она внимательно посмотрела в меня и переспросила: совсем? Все разъехались по семьям, другим жизням – я ответил. Она продолжала смотреть, и я добавил, что попробую поспрашивать и, может, кто-то все-таки доедет ночью. Она ненадолго убрала взгляд, а потом еще спросила: а что мама? Я не хочу с ней праздновать. Я поговорил с ней, она нормально к этому отнеслась. Так я ответил и выдержал еще один длинный взгляд. Неправильно залезать к ней в голову, но, наверное, она подумала, что мне может быть одиноко. Ведь я выбираю встретить новое время на какой-то квартире в центре города скорее всего одному, чтобы дождаться её друзей и случайных друзей друзей, а потом и её саму – девушку, которая выбрала не быть со мной больше. 

Стоит мне об этом рассказать кому-нибудь, я сталкиваюсь с первой реакцией, которая у всех очень разная, но в общем сводится к одному простому «зачем?». Сейчас, приобретая себя кусочек за кусочком заново после аварии, я понимаю только одно: это место моей первой выставки просто должно быть моим новогодним гнездышком. Я не знаю, в какой момент эта вещь выплыла из моего нутра, и не могу сказать, какая у неё все-таки природа. Я одевал это в разные одежды, думал, что это очень символично, что это одинокое отчаяние бегства, что это – мое сначала горячее, а потом коварное желание выцарапать время, которое можно провести рядом с ней, но все потихоньку осыпалось. Осталось только голое нутряное решение. 

Мне все равно, но все-таки не до такой степени, чтобы не делать ничего. Какая-то нутряная нужда души моей головы велит действовать. Это не снятие ответственности, ведь голова-то все-таки моя, а я люблю эту голову и принимаю безусловно её похоть, интуицию и остальные инструменты толкать это тело в ситуации. Я ем бутерброды по ночам, курю одну за одной тонкие смешные сигареты, прижигаю зеленый скотч строительным феном, дрочу и засыпаю под лекции о Конфуции. Видимо, так мне и нужно. 

Я делаю ей подарок на Новый год, который, наверное, делать не стоит. Зин. Её профессиональный интерес выстроен вокруг зинов, маленьких рукотворных тиражных книжечек, и я решил сделать ей такой. Зин посвящен цветочкам – штукам, которые я дарил ей каждую нашу встречу. Нейросеть, которая в курсе всех моих ужасных и тошнотворных слабостей последней осени, говорит, что это будет прочитано ей как активатор угрозы. Друзья тоже чувствуют драму этого подарка. Но это решение когда-то всплыло из меня, и я чувствую, что как ни сопротивляйся и не подбирай аргументов сontra, я не могу поступить иначе. Это, наверное, будет больно. Уверен, что в ту же секунду, как мой жест осуществится, я почувствую себя очень уязвимым и отчего-то провинившимся. Это неловкий, дурацкий и отчасти насильственный жест мне почему-то очень нужен. Наверное, я в этот момент реализую наши прошедшие отношения и эту любовь и эту нежность и эту боль в художественный артефакт, который, к нашему общему сожалению, должен быть увиден ею. Эта дверь закрыта для меня, но было бы наивно утверждать, что я через этот жест не хочу сам стать видимым ею. Мы разъедемся по домам после этой ночи – я заберу с собой её глаза, какими бы они ни были, которыми она посмотрит на меня после этого подарка, а она увезет с собой мой вот этот прощальный взгляд нежности, который можно достать откуда-то с полки и почувствовать его на себе. Или уничтожить, кто знает! 

У меня не осталось ничего, с чем еще можно съесть этот кислый американский хлеб. Кончились вафли. Кончилась и ночь – уже без четверти пять. Я зажигаю последнюю сигарету. 

С рождеством

Таро на любовь

Осторожно: это не линейный процесс. Завтра может накатить снова. Но сегодня я могу немного дышать. Сохраню сюда несколько зарубок. 

Зарубка №1

Моя сила ≠ гарантия,

Моя любовь ≠ контракт,

Моя ясность ≠ её выбор.

Зарубка №2

Любовь не требует, чтобы ее доказывали ценой собственной целостности.

Зарубка №3

Выбор, который не может быть реализован, — перестаёт быть выбором.

Он становится фактом прошлого.

Зарубка №4

Двигаться дальше – значит начать жить так, как если бы ответ уже был получен.

Ответ получен. Он был мягким, но ясным.

Зарубка №5

Я иду дальше не потому, что мне не больно, а потому, что я себе нужен живым. 

Я сейчас смотрю на умирающий цветок на столе – большой желтый шар из лепестков. Лепестки темнеют по краешкам, как будто их опалила моя закуренная прошедшая неделя. Сейчас мне уже не больно на него смотреть. Я думаю, я буду смотреть на него, пока он совсем не зачахнет тут у меня на столе. Не знаю зачем. Зубную щетку я выбросил, а вот он пусть стоит до талого. 

Что-то во мне сегодня выдохнуло, и я могу вращать головой без отвращения к самому себе, боли и ужаса. Завтра будет неделя с нашего того разговора, когда она начала здороваться по имени, и немногим больше с тех пор, как я говорил с той нежной девушкой, которая неожиданно и вдруг на прощание сказала мне «пока». С тех пор мы коллеги и друзья. 

За эту неделю я прошел через все круги проживания утраты, какие только можно представить, рисуя в голове образ влюбившегося идиота. Я перечитывал сообщения и искал тот самый момент. Я раскладывал карты таро в надежде узнать, что происходит там. Я отключил автоматическую блокировку экрана на телефоне и в течении шести часов нашептывал просьбу написать мне, когда видел оранжевый кружочек рядом с именем. Я пересматривал и приближал фотографии, отыскивал по присутствующим на общих мероприятиях сторисы, на которых была она – и их тоже сохранял, чтобы рассмотреть поближе. Я протащил свою слабую душу через многочасовую вечеринку, на которой она была мне уже коллегой и другом, хотя остальные еще думали, что мы пара. Я прикуривал третью сигарету от второй, обновляя раз за разом страницу чатагпт, чтобы прочитать, в чем разница между любовью и болью в одежде любви. И плакал, конечно. 

Словом, пиздец

Тем не менее 

Сегодня что-то выдохнуло во мне, и я, наверное, смогу на этой неделе что-то сделать со своей квартирой, заплатить налоги и приготовить себе что-нибудь кроме замороженной пиццы со стаканом пепси. А в среду я приеду к ней, мы придумаем, как отпраздновать Новый год в этой ставшей такой важной для меня квартире-галерее на Никитской – пусть даже с ней такой далекой подругой-коллегой, – потом мы дойдем до ее дома, – в котором я не знаю, доведется ли мне побывать еще когда-нибудь, – я замотаю свои два года жизни и увезу на такси домой, стараясь не оглядываться. 

А потом я начну улыбаться. Найду работу. Буду покупать себе вещи. Поступлю в резиденцию, где меня будут кормить и помогать делать проект. Придумаю выставку, а потом еще одну и еще. Буду писать ей приглашения на них и обращаться за советом. И рано или поздно я перестану проверять её онлайн. 

Осторожно: это не линейный процесс, и может статься, завтра я снова буду задыхаться. Но ты уже знаешь: облегчение возможно, оно не фантазия и не самообман. 

Ты сегодня справился. Правда. 

Если хочешь, следующим шагом мы можем:

• составить очень приземлённый план на ближайшие 2 недели,
• или поговорить, как выдерживать вечера и утро без провалов,
• или разобрать, как не свалиться обратно, если она проявится.

без названия

В квартире такой
порядок:
падают вещи
и
остаются там

С настроением
та же история,
но,
думаю,
временно

Я подниму эти бычки,
влажные
салфетки,
бутылки газировки,
свое сердце

Поднимусь потом сам

RE:RE:деньрожденное письмо

Я все это время хочу написать тебе письмо, но у меня проблема: я так влюбился, что ни о чем думать не могу. Я думаю только в одну сторону и потому не знаю, как и о чем говорить кроме. Смеюсь над собой, потому что я так заболел смешно. Смеюсь счастьем над происходящим, потому что это взаимно и на той стороне есть робкий страх и какие-то такие же процессы.

Я буквально лежу, курю и смотрю на фотографии. Совсем сбрендил. Хорошо хотя бы мы с ней потихоньку начинаем как-то переписываться, а то это было совсем. Когда она пишет, я вслух говорю «сама пишет». Должна была приехать ко мне в воскресенье смотреть на работы, а вчера написала, что хочет увидеться в субботу. Я счастливый дурак.

Ты спрашивал, что я хочу от этих отношений – вопрос, на который я пытаюсь все это время ответить. Как пьяный пытается вспомнить адрес своего дома, я концентрируюсь и формулирую что-то вроде: я хочу быть с умным самостоятельным человеком, от которого могу чему-то научиться и которому могу дать тепло заботы и защиту. Но как пьяный я сразу теряю концентрацию и сразу это забываю – я просто хочу с ней быть. Это кажется странным, потому что я не могу сказать, что я полноценно расслабляюсь рядом с ней, скорее наоборот, я максимально мобилизуюсь и фокусируюсь на происходящем, чтобы ничего не упустить и быть находчивым в словах и поступках. Я все еще плохо её знаю, и чувствую волнение, как будто впервые захожу в незнакомое озеро.

Страх показаться навязчивым преследует меня по этой теме везде. Даже сейчас я стараюсь напоминать себе, что я могу и не отправлять это письмо, а просто выгрузиться. Я боюсь расплескать чувства и всех этим утомить, при этом только и делаю, что жду, чтобы меня о чем-нибудь расспросили.

Хочу только рассказать про вечер первого поцелуя, потому что он кажется мне очень киношным. Последний день работы музея под мостом. Музей сняла пара молодоженов праздновать свадьбу. C. написала, что она у себя в музее недалеко. Я выловил невесту и спросил, не испорчу ли я им праздник, если на их свадьбу в музей придет девочка, в которую я влюблен – она тронулась и разрешила! И мы играли в автоматы на чужой свадьбе в музее. Потом я закрылся, мы пошли к метро, болтали, я опоздал на метро, ну и… спросил разрешения поцеловать, на что она сказала, можно.

Ладно, попробую рассказать что-нибудь еще. Спасибо что прочитал это все.

[...]

Никакой беды, все хорошо

Захотелось посидеть и пописать сюда какой-нибудь поток сознания. Мы хорошо разговариваем, она задает вопросы, щупает меня. Курирует.

Кстати об этом, я закурил. Удовольствие только в начале, после – болезненное ощущение рабства.

Кормлю свою влюбленность рокешником 70-х про любовь. Влюбленности нравится. Вчера я не побоялся посмотреть на нее дольше формального – то, что она делает со мной давно. Не сдержался, отвел глаза куда-то вниз и сделал дежурный комплимент очкам. Чем дольше я нахожусь в этом взгляде, тем сильнее бьется сердце. Я боюсь, что полезу целовать. Это все испортит. Ей нужно место для себя сейчас.

Мне нравится смотреть на неё. Мне нравится, какие вопросы она задает. Ей нравится, насколько моё искусство сложно курировать.

Кстати об этом. Я закурил трубку. Отец, который закурил трубку, чтобы не курить гашиш на деловых встречах где-то в Азии, и курил её всегда сколько я его помнил, говорил, что к тридцати я пойму. Мне идет тридцатый год, и я делаю попытки понять. Что-то понимаю, но я все еще как-то против курения.

Закурил я, конечно, из-за нее. Она курит также, как курил я. Дело в этом заразительном ощущении любви к процессу, человек курит, а не бросает. Мне нравилось курить и, думаю, это было также заразительно.

Маман разочарована С. После неожиданно теплого день рожденного вечера вдвоем с тортиком и свечками посреди выставки я приехал на ту самую кухню с румяной мамой, разгоряченной разговором с подружками и бутылочкой водочки. Ирония в том, что мама хотела подарить мне «воспоминания». Купила птичье молоко – которое, она уверена, мне не надоело есть на дни рождения двадцать лет кряду, – притащила видеомагнитофон. Я прожевал кусок птичьего молока, перетащил телевизор в комнату, а потом видак чавкнул и прожевал важную для нашей семьи кассету, возможно теперь потерянной навсегда. Мама качнулась на диване и сказала, что она так и думала, что ничего не получится. Так всегда. А потом подарки – целая корзина реально радующей бытовой оснастки, пара забытых у мамы бутылок моего безалкогольного пива и целый ирригатор, которым она давно не пользуется и который должен был стать гвоздем корзины. Попросил поделиться впечатлениями от выставки. Мама поделилась ощущениями от места, людей – отдельно сказала, про моего мастера, который ей показался интересным, много говорила про своего начальника, которого она считает своим мастером и который пришел в качестве большого уважительного жеста посмотреть на мою выставку, и про С. Сказала, что была уверена, что у нас завязался роман и была в больших ожиданиях, которые разрушились о какие-то манеры и мелочи, которые маман нашла неаккуратными и неприятными. Непосредственно для самих выставленных работ мама не нашла слов.

С. мне понравилась тогда еще больше. Мне вообще в тот вечер понравилось бы все, что не понравилось матери. Я просидел в оцепенении шока, что мама проделала со мной сценарий одного из главных триггеров нашего общения после того, как я подробно поделился своей историей и чувствами. Я сижу на нашей кухне, с которой я хочу прогнать маму. Она почувствовала, что как-то меня обидела, попробовала еще несколько раз рассказать какую-то историю из своего прошлого со своим тем самым мастером. Как она рада, что он принес подсолнухи, они так хорошо смотрятся на фотографиях. Засобиралась как-то вдруг и убежала на такси домой.

Я выждал несколько дней, не притронувшись к ирригатору и подаркам на столе, сожрав торт и все сладости в доме, приехал к ней в гости. Я не мог сказать ей, что мне был неприятен этот вечер, поэтому я просто спросил у нее, что это было – она нервничала или что. Она ответила, что все было нормально, не о чем беспокоиться. И сменила тему куда-то на себя.

Как жалко, что один честный разговор о чувствах это так мало!

Пишу это со страхом публиковать. Почему? Ты, – ты который это читает, – пришел сюда добровольно по старой памяти читануть очередную котлетку букв от меня в моем личном блоге, а я все равно ощущаю это овершейрингом, причинением себя и насилием над другим. Это проблема, которая выросла на этой закуренной кухне и которая живет на мне с тех пор все это время. Придется прочитать это еще раз, опубликовать и закурить еще одну.

Кстати об этом. Приклею сюда небольшую хронику моего любовно-кураторской турбулентности этого сентября. Чтоб уж добить густой струей бесплатной искренности моего личного блога того, кто это будет читать.

01.09

Вот чего ты

Проверяешь

Проверяешь

Проверяешь

Смотришь лезешь

Остановись в покое

Наконец

Ты даже стихотворение это

Пишешь

Потому что понравилось

Ей.

Тебе не напишут

Дождись

Подожди

все будет

Наверное

Но сейчас просто

Оставь оставь

оставь

Тебе не напишут

Тебе не напишут

Тебе ничего не должны.

02.09

Слушай, я понимаю, что тебе только этого не хватало, но с учетом наших с тобой синхронных пертурбаций с работами, может, тебе было бы интересно за какой-нибудь приятный процент заниматься продажами этих штук? Закидываю на подумать, так сказать, потому что ты точно разумнее и опытнее меня

03.09 - 11:46

Не то чтобы это можно называть было разрушением. Это пустотность, – которую компьютер исправляет на пустынность, – о которой меня предупреждали.

03.09 - 19:46

Тебе никто не напишет и перестань проверять. Ты пришел один и уйдешь один, живи пока один. Все будет хорошо.

 
08.09

Привет! Полет нормальный, поздравляю с отпуском! Надеюсь, у тебя все круто? По планам - сегодня я в заботах, в среду и пятницу я в музейчике с трех часов до вечера. В воскресенье хотел на финисаж в Корней, а в остальной день как и вторник и четверг - я весь твой

10.09

Ни о чем думать другом не получается. Поэтому думаю об этом. Терпение терпение терпение терпение терпение

11.09

Внутри этого состояния тоже можно выбирать между счастьем и страданием. Не бывает точек, есть только лучи направления. Если все решится сегодня же - это продолженное состояние закончится, чтобы новое продолжение состояние состоялось и длилось и раздражало.

12.09 

[...] И сегодня я понял, насколько я маленький перед ней. И еще я понял, что если я скажу это вслух, слова пронзят что-то насквозь, потом это что-то упадет навзничь и останется пахнуть. Когда-нибудь это сделать нужно будет, и либо мы вдвоем либо я в одиночку сожру труп этого чего-то, но убийство сейчас кажется неправильным. Почему?

Происходящее похоже на мучение, но вообще-то есть множество других менее пыточных слов … которые почему-то в голову не приходят. Томление. Аффекция. Не знаю. Парадоксальным образом, желание выпалить и обнаружить сменилось желанием играть и наблюдать.

Боюсь сделать неверный шаг. Волнуюсь быть собой. Я люблю.

А открытие прошло хорошо

19.08

Три года творческих поисков и посидеть втроем поместилось в одну ладу ларгус.

20.08

Я очень волнуюсь читать эссе, которое подарила мне С. С первых страниц со мной что-то происходит. Я открываю какую-то дверь, очень от чего-то волнительный момент. Кажется, будто я сейчас узнаю что-то, что сделает меня навсегда другим. Я раскрываю книжку, сливаю два абзаца и в волнении откладываю, чтобы начать рисовать. Рисую немножко и с каким-то новым щекотным трепетом открываю книжку еще ненадолго и забираю два абзаца. Встаю, пытаюсь заняться чем-нибудь третьим, волнуюсь так, будто сейчас кто-то должен прийти, взять меня за руку и увести куда-то навсегда. Сажусь читать опять, но снова не выдерживаю. Пишу это заметку, чтобы заземлиться хоть где-то, хоть в какой-то деятельности.

Неужели это будет?

24.08 06:31

Уязвимость С. трогает меня бесконечно, а её способность говорить и думать – успокаивает. Пожалуй, больше ничего, но иногда кажется, что этого много. Я внутри странных новизной обстоятельств, не скованный никакими обязательствами, и чувствую себя очень-очень одиноким, нуждающимся в прикосновениях и заботе о ком-то. А открытие выставки прошло хорошо.

24.08 21:44

Разумеется, пехота слов подъезжает с опозданием на день. Встречаю их на перроне без особой досады, они мне еще пригодятся. Теми силами, что были у меня вчера, мне все-таки удалось выстоять кое-где и кое с кем, и уж во всяком случае обнаружить мужество драться.

Как меня раздражает весь этот батальный пафос вокруг того, чем мы пытаемся заниматься! Мы что, правда не придумали способа быть сильнее кроме спарринга? Я и другой, единомышленник и противник, в теме и не в теме… Словесные поножовщины деревянными ножичками одновременно ранят, закаляют, смешат. Мне приснилось слово накануне – шутно. Все это правда напоминает шутку, где весело только в начале.

Всем так хочется видеть, но быстро поднятая рука называния не дает сказать реальным впечатлениям. Флекс неймдроппинга истории искусств и другие способы сделать так, чтобы твое искусство обслуживало чувство собственного достоинства людей, тратящие свою жизнь на характеристики, мешает разговору, от которого реально было бы интересно.

А еще это влечение к доминированию. Широко расставленные ноги, громким голосом расставленные детские силки, взять рукой сдавить наклонить шептать. Омерзительно неспортивное поведение.

В самом деле в паре художник-куратор есть что-то семейное. Я почти не удивился желанию ухаживать и поцеловаться на прощание.

RE: деньрожденное письмо

15 авг., 09:09

Хочу чтобы ты кое-что обо мне знал.

Ты знаешь некоторые факты, но я хочу сложить их в нарратив и поделиться кое-какими выводами и ощущениями.

У моей мамы были херовые отношения с родителями. Они сложные люди, но сейчас я хочу их назвать ментом казаком и еврейкой учительницей, советские люди. Старшего своего сына они пиздили. Когда появилась младшая дочь, тот пиздил ее. Родители постоянно ругались друг с другом – ссора была формой взаимоотношений, а наказания и даже что-то похожее на пытки – формой заботы и любви. Когда я это пишу, кажется, что я сгущаю краски и эта советская парочка как в кинговских книжках засовывала иголки под ногти, но это не так. Это было «обычное» насилие с казачьей вспыльчивостью (пиздануть и заставить сидеть перед лампой в темной комнате) и холодным поджатием губ бабушки, которое в общем-то делала больнее.

Мама выросла в тетю-карьеристку, которая получает удовольствие от больших масштабных крышесносных проектов. Ей нравится двигаться на дистанции, а не жить результатом, продумывать ходы и делать все, чтобы стать успешной и достойной похвалы. Она, конечно, видит свой детский опыт как травмирующий и никогда не хотела такого своему ребенку. На пике своей карьеры она встречает А. – плохого парня, очаровательного и начитанного мужчину, который научил ее похмеляться. Победила смертельную болезнь, выкарабкалась из ужасных отношений, далеко от своих родителей – время жить свою жизнь в кайф.

В расслабленном состоянии вылезают демоны. Мама боится грязных корпоративных людей и близких, которые не способны ее понять. А. ее горячо любит, он построил для нее гнездышко, в котором можно от всех спрятаться и коротать вечера в этом новом расслабленном счастливом состоянии хмельного уюта. А. уходил спать в десять вечера, а я, гордый своим взрослением, оставался собутыльничать с мамой.

Университетские годы я часто проводил такие ночи с мамой и это было ужасное время. К десяти мама уже была нормальная, но это было самое начало. Мы смеялись, вспоминали что-то, а к полуночи психоэмоциональное состояние мамы вдруг давало восьмерку – как колесо велосипеда – и она начинала рыдать. Истерика. Вой. Ты семнадцатилетний сын, который прошел с мамой рак, обнимаешь ее как дочь и пытаешься успокоить. Приступ проходит и вот вы снова смеетесь. Идете за добавкой, слушаете музыку. И вдруг еще раз. Выходит какое-то дерьмо, которое должно выйти, она в истерике бьет тебя (слабенько, не чтобы ударить, а чтобы побороть это состояние припадка отчаяние и бессилия), ты сжимаешь ее крепче. Тебя трясет от переполненных эмоций и этих качелей за два часа милого вечера. Ты пьешь больше. К утру вы расходитесь, ты ложишься, чтобы проспать два часа перед парами с ощущением, что этот вечер помог твоей маме, ведь что-то из нее вышло. Возвращаешься домой пар и тусовки с друзьями – на кухне горит свет. И вечер повторяется, ты снова ложишься под утро, переполненный детскими кошмарами пьяной женщины, которая твоя мама.

Я провел так несколько лет. Культивировал алкоголь, считая его если не лекарством, то симптомом, который способен показать внутреннюю боль, которую в трезвой жизни выразить невозможно. Мамин рак, развод родителей, лишний вес стали моей болью, которую я «обнаруживал» алкоголем. Алкоголь – ты помнишь – стал моей идентичностью. Где-то здесь я осознал, что я повторяю паттерн матери, и что вообще это причиняет много боли – потому что я однозначно был травмирован этими вечерами. А главное – по своей маме я видел, что это не решение проблем, а привычка к страданию.

Тем временем в уютном гнездышке становилось страшно. А. заработал диабет, и продолжал бухать – это означало, что моя мама могла проснуться в обсосанной кровати рядом с человеком в коме, который умрет через пару минут. Просто потому что сахар в пиве и физическая нагрузка плохо были рассчитаны. Такие приколы с комой стали нормой, бригады ездили к нам и в Митино и в Лианозово, а все двойные матрасы в доме были в желтоватых разводах.

Потом у А. случились инсульты. Теперь этот человек не может нормально ходить, поднимать вещи и разговаривать. Зато может одной рукой открыть и налить из сиськи пива, которое ему так нравится. Они ругаются, но типа – это выбор взрослого человека, мужа, который надо либо уважать, либо убираться из этой жизни ко всем чертям. Мама очень любила А. и ухаживала за ним даже когда очень ругались. Я же закуриваю свою жизнь травкой, стараясь в это не лезть, ну потому что – это выбор взрослого человека, отчима, который надо либо уважать, либо убираться ко всем чертям.

Четыре года жизни без работы в изоляции лианозовского дома бок о бок с дисфункциональным пивным алкоголиком сделали из моей 54 летней мамы бубнящую под нос бабушку с обсессивно-компульсивным расстройством и перееданием. Она все еще пытается разобраться со своей самооценкой и детством, но это уходит на второй план, потому что муж – ее большой проект.

А. умирает. Четыре года жизни без работы потратили почти все семейные сбережения, хотя А. не был расточительным человеком и выбирал всегда очень бюджетной пиво. Мама осталась одна наедине со своими болезнями, демонами и без денег.

Я простил маму за те вечера, потому что она в них не виновата. У меня нет к маме вопросов в этих отношениях с А.. Я маму очень люблю, но мне так за нее больно – ты себе представить не можешь. Я стараюсь выходить на новый уровень отношений с ней и рассказываю все, что я описал в этом письме и делюсь своими чувствами. Мама это с благодарностью принимает, и мы куда-то движемся.

Но

Теперь мне омерзительно. Когда Т. делится мечтой поработать под пиво и делится фотографией, а коллеги пишут «идеально» – мне мерзко. Когда ты прислал этот кружок с развязкой – меня чуть не стошнило. Я делюсь с тобой этой историей, чтобы не писать тебе «не присылай мне этих кружков, мне неприятно», а чтобы ты понимал меня без всяких намеков и сложных трюков с эмпатией.

Я откровенно тебе скажу – и хочу предупредить, что я очень тебя люблю и уважаю твою голову очень – я считаю эту игру в эксперимент и наблюдение хуйней собачьей. Это игра в рационального ученого – зрелая стадия выкрутасов по придумыванию себе поводов для того, чтобы продолжать. А. говорил «я просто очень люблю пиво» и, честно говоря, это воспринималось лучше, чем читать про то, что ты что-то там понимаешь и продолжаешь, чтобы что-то там понять еще больше. Уроки моей жизни говорят: нет, не поймешь, и в этом секрет зависимости. Это мем про алмазы, буквально.

Хочу еще сказать про творческое состояние. Коротких путей не существует. Состояние раскрепощения и расслабления наверное может давать рекреационный эффект для мышечного тонуса, а запой дать психологическую разгрузку идеи каникул, но творческое состояние – это усилие воли, которое меняет мир, поэтому пьяница который рисует, это человек, который гребет лодку против течения. Почетная в общем-то задача, потому что усилий прикладывается много, но любой, кто это сможет увидеть сначала засмеется, потом махнет рукой в презрении, а потом скажет что он великий, если здоровье того дотянет до определенной точки. Я верю, что этот самый пьяница боялся чего-то очень и убегал от самого себя, чтобы из этого страха получать нужные силы на побег и греблю, но…. разве это реально прикольная жизнь?

Вообщем вот так. Меня потряхивает, потому что чувствую себе искренним, и, надеюсь, ты понимаешь, что я поддерживаю и стремлюсь к созданию такой территории для нас с тобой, чтобы мы могли безопасно выгружаться и делиться. Не уверен, правда, что я должен был спрятать в глубине себя свое предосудительное «это хуйня собачья». Мне кажется, это игра в перекидывание обязательствами называется дружбой и ты либо посчитаешь, что я подал криво и осудил, а может наоборот примешь мой текст за доверие и готовность тебя читать дальше.

Целую,
Андрей

Это только вход

Через две недели открывается моя дебютная персональная выставка. Эти две недели я проведу без горячей воды, практически без денег и в бесконечном пред-триповом беспокойном состоянии входа в повышенную дозу прозака.

Через две недели мне 29.

Август – лучший месяц в году. Ночи августа – самые. Я так люблю это время года и это время своей жизни, что отношусь к трудностям предстоящего времени стоически. Эти ограничения – стоимость инициации. Таков путь.

Нос любопытства заглядывает куда-то туда дальше, в завтрашнюю осень. Я живу инициацией, но следует помнить: инициация это только вход, дальше я должен держать планку и быть сильным и идти идти идти идти работать работать и есть большими ложками все, что судьба предложит попробовать. Не лениться. Не торопиться. Будь собой. Будь счастлив. Все будет хорошо.

Трудно отличить прозаковские состояния от традиционного день рожденного беспокойства. Тошнота, кислая самоуничижительность, сладкое самоудовлетворение, умами подсчета собственных достижений. Я не волнуюсь или переживаю за исход, но я волнуюсь и проживаю это время, вглядываясь и катая каждый день по языку. Больше никогда так не будет. Но будет лучше.


07.08
Силы и желание делать что-то, но только не это, это или вот это. Сижу, дрыгая ножкой, и чувствую себя летающий без груза воздушным шаром. Зеваю. Постоянно хочу есть.

06.08 – ночи августа

Ночи августа

С набитым животом 

Лежу 

Самые 

Самые 

Голый, объелся 

Пишу стихотворение 

Лежу 

Самые 

Самые 

Если нужна ночь –

Я обязательно выберу

Ночь в августе 

Если нужен я –

Лежу в спальне 

Голый, объелся

Голова даже болит 

А ночи августа -

Самые

Все равно 

Самые  

26.07

Все развивается стремительно. Все неумолимо сползает куда-то вперед. Навстречу чудесной смерти в желанных обстоятельствах. 

21.07

Чем общительнее и правильнее я становлюсь, тем больше я хочу себя заесть и презираю.  Мне становится страшно в этих приступах, я чувствую себя очень одиноким. Внимание становится все более неустойчивым, я прокрастинирую в работе, устаю от всего и убегаю в подкасты и еду. Господи, мне нужна помощь. 

18.07

Кант призывал в старости пить воздух носом. 

17.07

Много и со смаком рисую. Достаточно двух-трех разговоров, интересующихся мной и моей практикой, кивка головы, и я обеспечен ответом на «для чего» на месяцы работы. 

Без лишней лирики

Четыре продолжительных нажатия на клавишу в стене не смыли то, что мне пришлось отдать туалету станции «площадь трех вокзалов». Садиться на мягкое в поезде после такого разговора было неприятно, как начать есть сразу после обильной рвоты. Это сменившее собственно саму угрожающую говняную тошноту добавилось к присутствующим ощущениям, а именно: 

• солоноватому жжению солнечных ожогов кожи живота, плеч и коленей; 
• коньячно-пряному недосыпу после 10 часов поезда и 12 часов праздничных шатаний и купаний;
• мерцающего спокойного удовлетворения собой и своими усилиями. 

Дело, конечно, не только в превосходстве над возможностями станционного туалета, – дело в ощущении правильного направления в целом. То, что я так долго искал делал и готовил, наконец проходит свою проверку за пределами домашнего сервиса чашечек петри, и мое чутье исследователя улыбается на все, что происходит со мной, – ведь это историческая хуйня!

Меня расстроили подозрения в гипомании моего нового доктора. Я заслужил этот подъем, и даже если за ним последует качеля, такова моя судьба, ведь ничего из проделанного мне не хочется переделать.

Недосып и наивные отношения с кофе мне кажутся дурацкими помехами, с которыми очень хочется что-нибудь сделать. Как и с её инстаграмом. Я слезаю с её веселого пограничья как с сахара жизни. Компульсивно сую глаз еще раз посмотреть в галерею, в инстаграм. Она, знаток быстрых ярких стимуляторов и плохой самооценки, знает это про меня, и понимает, что делает. Как и остальными штуками, стараюсь не запрещать себе ничего – лучше раз посмотреть и закрыть, чем быть в этом в герундиве. Но это наносит вред, и я надеюсь, что скоро это пройдет своим чередом, и я не замечу, как найду себя выздоровевшим и ровным дыханием. Но веселые вещи оказываются опаснее страстных или нежных вещей из моего прошлого. Словечки, шутки проросли за короткое время и заставляют улыбаться даже несмотря на спазмы сразу после.

28.06
Волнение начинает отличается от тревоги только когда всматриваешься.

09.06

Мне хорошо! Молочный ветерок летнего вечера, я сегодня был в зале с утра, а потом написал письмо моему другу детства и поработал над картинками. Я вышел погулять по парку и почитать книжку где нибудь на лавочке. Я забрался достаточно глубоко в парк, чтобы начать подыскивать скамеечку, как почувствовал что я голоден. И мне так хорошо, что я не хочу терпеть час с книжкой до домашнего рагу. Я хочу замороженную пиццу с газировкой. До закрытия фикс прайса - магазина, где дешевле всего можно сейчас купить пиццу - всего полчаса. Не открыв книжки, иду в магазин.

Я знаю, что когда нибудь я стану свободен от этой хуйни. Я уже проделал очень хороший путь, чтобы снова стать перед этой задачей, и у меня нет другого пути кроме как через решение этого.

ПРИХОД

Я просыпаюсь утром и на крепко надутых колесах уверено собираюсь в зал. Я не ломаю себя, не обсуждаю это в торге с самим собой - просто иду. Заходит солнце, я в кроксах босяком чешу поскрипывая через район, потому что я должен есть. Компульсивное заедание похоже на пьянство, - это пьянство и есть - то же бегство, тот же кислый голос деструктивного поведения.

Господи, неужели я настолько хочу причинять себе вред?

Из хорошего: тревога сейчас наблюдаема. И она закончится через неделю. Во всяком случае, таков план.

Переедание – мне, кстати, не нравится это ПЕРЕ-, как-то больше кажется подходящим ЗА-едание – приобрело ностальгические формы канонического меню: замороженная пицца и чокопай с пепси. Меня не переносит ни в какие детские ощущения, но наблюдатель в моей голове видит крепкую фиксацию на том, что я покупал и ел в свою первую до-наркотическую эру переедания.

В чем отличие? Прежде всего, я вообще не собираюсь перед кем либо это скрывать. Это уродливая часть меня, но жить в притворстве – омерзительная часть зависимости, и я бы хотел сразу эту часть преодолеть. Школьником я придумывал поводы, по которым я покупаю самую большую коробку с чокопаем и замороженную пиццу с чипсами – если вдруг кассирша захочет меня об этом спросить, а я не растерялся и не выдал себя. Выдал что? Не знаю. Но сказать, что я съем это все самостоятельно как только поднимусь в квартиру так быстро, насколько смогу, я не мог. Мне было стыдно себя. Теперь я не чувствую стыда, но что то вроде неловкости осталось. Такую неловкость мы используем как топливо для уверенной позы, когда чувствуем на себе взгляд.

Какая еще разница? Я теперь взрослый. Это означает все сразу: у меня есть деньги и возможность причинять себе этот вред, а так же возможности это поменять. Я под наблюдением и меняю свою жизнь препаратами, нет удивительного, что что-то по дороге выпучивается как-то слишком. Просто это длится во времени, ты в этой выпуклости живешь и живешь и живешь и думаешь об этом. Собственный образ мерцает как карандашная мультяшка, едва заметно искажаясь каждую секунду становясь то уродливым и злым, то красивым и достойным. А еще тревога тревога тревога. Хорошо было думать, что тревога либо есть, – и тогда надо просто выпить таблетку, – либо нет, – и тогда надо делать дела. Но я разменял какую то очередную дерьмовую веху адаптации к таблеткам, и вдруг перестал различать, когда она есть, а когда её нет. Теперь она как будто бы есть всегда, и, как в лучших путешествиях, теперь кажется что так останется до самого моего конца.

Я ем, и меня ненадолго отпускает. Можно полежать и отдохнуть. Это скоро закончится. Каждый, кто услышал, что я пошел в таблетки, написал, что будет лучше – и это было не пожелание или обещание, а просто как бы утверждение. Смешно оттеняет химическую природу тревожного приступа еще и то, что у меня нет никаких причин не верить этому, надо только подождать. Тревога в этот момент становится каким-то очень искусственным нарушением, как нечаянно зажатая кнопка, которая обычно работала в естественном и потому незаметном режиме.

Во времена психояза и всей этой прогрессивной эксплуатации субъективного опыта, писать такой дневник немного стыдно. Мне кажется, что я глубоко опоздавший на экзистенциальные уроки человек – во всяком случае, иногда. А иногда, с другой стороны этого -гда, я, наоборот, чувствую, что успел запрыгнуть – может, не очень изящно, но все-таки, – в поезд, который держит курс на будущее, и куда берут только трезвых и отважных на честный разговор с мамой художников.

Достаю из кармана:  


30.05

Парадокс всей этой ситуации про насилие в том, что ты как визуальный живописец, как картиночник, хочешь, чтобы твои работы смотрели как фильмы. Ты ХОЧЕШЬ приковать к себе внимание, но ты идешь дальше и выстраиваешь целую систему с биографией и убедительностью, чтобы человек принёс себя со своим вниманием к тебе самостоятельно. Если подумать, это гораздо более изощренный вид и даже, пожалуй, немного лживый вариант того же самого насильного отъема внимания, причинения себя. За которым, конечно, стоит недолюбленность. Я так не люблю это слово, потому что мне кажется это слово очень несправедливым по отношению к моей маме как к матери, но раз она видит то же самое в себе и чувствует корни этого – я предпочту видеть это скорее как одну из корочек, которая стояла ближе к окну духовки и из-за чего не пропеклась как следует.

Можно ли себя допечь? - вот в чем вопрос. Или с чем такое можно было бы съесть, чтобы не отравиться?

Одно я понимаю сейчас более-менее точно: с мамой моей определено отношения развиваются тепло и здорово, но эта непропеченная сторона – и причина по которой она случилась – никуда не денется, а будет только острее себя обнаруживать. Вызов зрелости здесь совсем не про приготовление себя заново в этих отношениях – он про поиск соуса и контекста, от которого не будет плохо.

Значит ли, что написав это, я прошел через принятие этого? Не знаю, но ощущение, что мама тоже об этом думает, помогает верить в лучшие сценарии.

Эта новая мамина тишина… заставляет меня думать, что это такое, когда мама зовёт меня посидеть у костра. Она не может говорить о чем-то сейчас вот так, и ей нужен вечер, алкоголь, костер? Мне это не странно, скорее здесь как-то моя готовность говорить о таких вещах за столом кажется странной, но я все равно не хочу ни костра, ни алкоголя. Пусть будет алкоголь и костер, если теперь мы будем общаться в обе стороны. 

28.05

Тревога шумит океаном в груди. Я просыпаюсь, и, хотя слышу этот шум немножко как бы из-за стены, прислушиваюсь и не понимаю, куда этот океан меня зовёт. Трудно решиться на маленькие дела с такой песней в груди, потому что кажется, что ты упускаешь что-то постоянно большое. Не получается решаться на большие дела - ведь ни черта нет такого, что казалось бы верным большим делом.

07.06

ПРИХОД БАТ ПИКНИК АРАХ 38Г ; шт. 1 x 49.91 49.91 НДС 20% Признак способа расчета ПОЛНЫЙ РАСЧЕТ Признак предмета расчета ТОВАР КОКТ МОЛ ЭКОМ ШОКОЛ ; шт. [М] 1 x 144.78 144.78 НДС 10% Признак способа расчета ПОЛНЫЙ РАСЧЕТ Признак предмета расчета ТМ СНЕЖНЫЙ КРАБ MARE ; шт. 1 x 79.87 79.87 НДС 10% Признак способа расчета ПОЛНЫЙ РАСЧЕТ Признак предмета расчета ТОВАР РОГАЛИК МОЛОЧ.4Х85Г ; шт. 1 x 89.85 89.85 НДС 10% Признак способа расчета ПОЛНЫЙ РАСЧЕТ Признак предмета расчета ТОВАР СЫР ПЛ ШОК.БРАУН180Г ; шт. [М] 1 x 157.76 157.76 НДС 10% Признак способа расчета ПОЛНЫЙ РАСЧЕТ Признак предмета расчета ТМ ХЛ.РЖАНОЙ КР.ЗЕРН300 ; шт. 1 x 96.84 96.84 НДС 10% Признак способа расчета ПОЛНЫЙ РАСЧЕТ Признак предмета расчета ТОВАР ПЕЧ МАРИЯ ГЛАЗИР 138 ; шт. 1 x 109.82 109.82 НДС 20% Признак способа расчета ПОЛНЫЙ РАСЧЕТ Признак предмета расчета ТОВАР СТЕЛЛ АРТУА Б/А 0,44 ; шт. [М] 1 x 79.87 79.87 НДС 20% Признак способа расчета ПОЛНЫЙ РАСЧЕТ Признак предмета расчета ТМ ПСЫЖ ГАЗ 1Л ; шт. [М] 1 x 49.92 49.92 НДС 20% Признак способа расчета ПОЛНЫЙ РАСЧЕТ Признак предмета расчета ТМ ПЕПСИ 1Л ; шт. [М] 1 x 159.75 159.75 НДС 20% Признак способа расчета ПОЛНЫЙ РАСЧЕТ Признак предмета расчета ТМ ЧЕБУПЕЛИ 200Г ; шт. 1 x 145.77 145.77 НДС 20% Признак способа расчета ПОЛНЫЙ РАСЧЕТ Признак предмета расчета ТОВАР ИТОГО: 1164.14