01/08
Не понимаешь, но говоришь говоришь говоришь говоришь
Надо уметь обращаться с этим деградирующим красноречием. Я все чаще замечаю, как инерция слов ведет меня в ситуацию заполнения. Когда я говорю чтобы я был, а не чтобы что-то сказать. Вижу в этом не только переключение фокуса внимания на других практиках выражения, но и стремительную девальвацию слова. Я не хочу разговаривать больше.
Конечно, это повод обнаружить в среде взаимопонимание, выносливость твоего неловкого, но упорного проявления и заботу к этому твоему себе. Но вместе с тем это отягощение того дурака-дипломата в тебе, который никому никогда не хочет плохого утягивающего напряженного, а хочет только хорошего позитивного приятного. В общем-то это доброжелание, благодетель, только с поражением себялюбия. Когда поражается себялюбие чувствуешь себя особенным гордецом – как это ты так чувствуешь себя пораженным!
А еще вся эта нестройность, которая из тебя лезет, – суть волнения, которые ты думаешь параллельно. Неразрешимость так или иначе разрешимой ситуации довлеет над тобой, ты волнуешься, что причинишь боль своей волей, своим диктатом. И лучше бы, пожалуй, уж принять этот диктат желания над Другим – так хотя бы будет ужасно один раз навсегда вместо нескольких неловких и неуверенных разворотов туда и сюда, которые тоже останутся навсегда трухлявой незаживающей полуболью.
Иди себе спать.
09/08
Ребята, простите меня, но мне совсем никуда не хочется и не можется( хз, это эффект грядущего дня рождения или я въебал прост всё очки социализации на работу и отношения, но меня накрыло такое жоско социофобное состояние, что в свободные дни радует только уход в работу в мастерской. Я бы хотел пока пропасть немножк, но очень бы не хотел этим руинить возможность вам увидеться хотя бы без меня
10/08
Этот ветер.
Встаю, закрываю окно. Пораженная этим улица молчит какое-то время, а потом снова зашумит.
Раздражение сугробами лежит на всех социальных контактах. Триместр трезвости. Я представлял бросание по-киношному – ты вспыльчивый, срываешься на окружающих, а потом говоришь так извинительно «простите меня, я бросаю», и все идут дальше.
Моя эта фраза в извинительной улыбке так и лежит в кармане, у меня просто не получается сорваться. Хотя великое множество вещей этого света кажутся обрыдшими. Тошнотворная вязкая усталость оказывается достаточно твердой и прочной чтобы высечь искру раздражения. Человеческие тела и всякая другая материальность – то, от чего меня столько раньше рвало сюда!, – теперь не укачивает так, как разговоры. Малознакомые люди, пытающиеся познакомиться с тобой рассказами о себе и обсуждениями он-сказал-она-сказала, – пожалуй, основная причина, почему моя извинительная фразочка в кармане стала такой замацанной и свернутой по углам.
Точек отдыха в этом мире очень мало, но тем они драгоценнее. Такой ценной для больного в агонии оказывается поза, в которой не больно. Моими точками стала работа над искусством и жизнь с С.
Первая точка специфическая. Совершенно невыносимо искусство обсуждать – хуже только обсуждать тех, кто искусством занимается. Это для меня самый хуевый он-сказал-она-сказала трёп на свете. Вместе с тем чувствую голод обсуждать производство искусства – с точкой опоры на д е л е. Так часто аппетитный практический разговор оказывался отвлеченным терапевтическим трёпом, что желание пробовать и искать тоже начало покрываться какой-то хуйнёй, но я продолжаю верить, что это возможно, ведь иногда хорошие разговоры всё-таки случаются – хотя и ими я часто оказываюсь недоволен. Голод голод голод до убедительного, уверенного дела. Хочется тех, кто делает без оглядки, кто не останавливается потому что знает, а не ждёт инструкций.
С. не ждёт инструкций и даже не подозревает, насколько голов обходит в этом большинство людей – особенно среди увлекающихся современным искусством. В современной модели художественной практики заключена вся суть жизни как исследования, и человек с прочным основанием и трепещущим ищущим сердцем в тысячу раз больше художник чем насмотренные обезьяны.
Мы вынуждены признать, что обезьяна, выразившая мысль на английском языке, говорит на английском, но вопрос, хотела ли она вам что-то сказать, останется открытым.
19/08
Иногда мне кажется, что всё что я говорю о своих чувствах – корыстная выдумка и манипуляция. Когда мне начинает так казаться, я могу проделать эксперимент: вообразить, что я улетаю куда угодно в лучшую жизнь и оставляю кому угодно хорошему своих кошек, – и пожалуйста, я не могу на это решиться, потому что очень не хочу. Я люблю их. Но даже в этой сразу наступающей реакции, по хвосту которой легко найти эту любовь, я ощущаю дистанцию. Любовь где-то там горит огнем, а между нами толстое-толстое печное стекло, которому нужно время, чтобы нагреться – а пока не нагрелось, черт его разгляди, за ним это огонь горит или это блик на его поверхности.
Есть моменты, когда я хочу сказать «люблю» – и говорю. Это вспышка
20/08
Я отношу это состояние к физиологическим, поэтому искать для него слова залезаю с азартом словесного охотника, но без какой либо надежды на облегчение раньше времени.
Можно найти заблаговременные знаки наступающего, но главное наступает примерно за неделю до дня рождения. Пестрый клубок разных ощущений: тупая ноющая тревога, граничащая со страхом чего-то неопределенного; неудовольствие, жалость к собственному всему и тянущая усталость от общения с людьми.
Ничего нового, но на протертую трехмесячной трезвостью душу эти симптомы нового года ложатся ярче обыкновенного. Остается удивляться, что всё это время лежало под всеми этими бутылками, шоколадными батончиками с газировкой и вонючими зип-локами – такой удивительной оказывается прибранная наконец квартира. Бетонная коробка, обклеенная бумагой, которую теперь можно обживать.
Я молодец! Но я опять в начале - не пути, но этапа, который кажется в большей степени определяющим, чем предыдущий. Основная тема этого состояния – горечь. Горечь уходящего – это вроде бы не совсем досада об упущенном, хотя и похоже! Нет ничего, что мне бы отсюда казалось дурным в моих делах, я стараюсь, не тороплюсь и не ленюсь. Чувствую, что идёт своим чередом, но эта горечь… эту горечь все-таки можно прочитать, как внутреннюю неудовлетворенность проделанным. Мне нужно больше, мне нужно еще много другого, чего сейчас мне не хватает. И деньги, недостаток которых, – как бы я там ни чего, – меня постоянно нервирует.
Подарить себе на день рождения пьянство или не подарить меня мотает туда-сюда все лето. Вся эта тяжесть трезвого бытия жестокой рукой склоняет меня куда-то деться, съебаться от этого всего натурально в другое географическое место или метафизически улететь высоко и не возвращаться. Я давно знаком с этой рукой, просто теперь хочу иначе, хочу с головой в эту реальность, настоящую и невыносимую.
Уехать нет возможности пока, но и обращать пьянство в праздник и награду я тоже как будто не готов. Съебаться таким образом возможно только в искусство.
Моя художественная практика построена на идее, что слова – несостоятельная форма обмена опытом. Я продолжаю эту идею в живописном медиуме отказом от цвета и образности.
Рисуя с детства, я давно понял, как много может передать одна линия – и как размывается рисунок, если линий сделать слишком много. Я использую эту ошибку и заполняю линиями живописную поверхность пока не исчезнет любое подобие узнаваемого рисунка или узора. Линии по-прежнему имеют свою выразительность, но их так много, что это перестает иметь значение – изобразительное сообщение исчезает.
Остается оболочка сообщения, которая занимает место сообщения. Чтобы сделать это видимым, я произвожу серии одинаково пустых трудоемких работ – но созданные одинаково, рукотворные работы становятся уникальными отпечатками вложенных усилий в определенное время в определенном месте.
Длительностью многосерийных проектов я стремлюсь показать, насколько же велико то невыразимое, что мы так тщимся сформулировать привычным языком слов и образов.