💃

Я вчера чистил вареное яйцо и уронил половинку скорлупы на пол. От хруста этой самой скорлупы на кухне я и проснулся.
Неужели в этом месяце, на этой неделе, сегодня и сейчас? Боже!
Я начал лихорадочно щупать комнату глазами - такой бардак! я так не готов! Эти перчатки сюда, носок заправить можно туда, а клей, бумажки, салфетки, мятые монеты, старые блестящие купюры, сломанные спички, прокуренный кашель, одышка, барабанную палочку, рваный рюкзак, 978 пустую пачку сигарет, мусорные мешки, гнутые ножи, три с половиной паспорта, чужой карандаш и гнилое яблоко можно убрать в этот ящик.
В нервной судорожной спешке, как паук, орудуя всеми членами, я старался привести все в порядок, так было нужно, как иначе, боже, это ужасно, простыня! когда я это.. ладно, ее можно снять, пойдет туда.
Я шелестел, но все время прислушивался к шорохам в коридоре - я искал слухом продолжение шагов, но была тишина. Мне не могло послышаться. Это шутки. Надо быть готовым.
Бычки проглотить, скотч отклеить, подушки и мокрый конверт убрать, никотиновые разводы с мундштука слизать, зажигалку заправить и протереть, третий тапок уничтожить, шторы поправить, клавиатуру простить и не забыть вылить из пепельницы соевый соус.
Пижама промокла от пота, суматоха перерастала в панику. Паника перерастала в безумие. Пальцы сводило, голова горела, а стопы леденели. Я не успею. Он увидит.
"Рюмочка". Уборка остановилась - я весь скрючился. Ненавижу это слово. Оно гадкое, липкое и какое-то чудовищно мерзкое. Рю-моч-ка. У, блять! Откуда я его сейчас взял?
Уборка превратилась в утилизацию, я рвал, швырял, глотал, мял, комкал, гнул. Я не волновался. Это был страх.
В рванье, весь измазанный в чернилах и с парой слипающихся икеевских ножниц в руке, я упал посреди разгрома. Я давно уже не слышал шагов. Последнее, что помню - боль в стопе.

Было непонятно, мерещатся мне звуки или нет. Я сидел на кровати. Меня знобило и я боялся шевельнуться - я слишком долго сидел неподвижно. Так долго, что невольно начинаешь воспринимать свою неподвижность как достижение бурной деятельности, воздвигнутый храм твоего спокойствия. Пока это все тебе не надоедает и ты бьешь по рычагам - нога опускается на пол.
Я так устал, что даже не удивился когда пол ответил непривычным ощущением. Я вернул ногу с пола и посмотрел на подошву.

Фиолетовая весна

Я чувствую как ускользаю от самого себя
Пытаюсь схватить что-то, поймать, во что-то нарядить, но кулаки схлопываются и душат пустоту.
Я мечусь по комнате, я запретил себе пить алкоголь и есть мясо, обрил волосы, сорвал плакаты со стен, прыгаю на кровать и рисую буквы на стене старым маркером, сажусь обратно в кресло, курю такие же запрещенные сигареты (кашляю) через засмоленный обкусанный мундштук, бегаю мышкой от громкой песни к громкой песне. Я себя потерял.

Включаю и выключаю свет, напольный, потолочный. Снимаю часы и снова надеваю. Отхлебываю воду, встаю, чтобы заварить кофе, и сразу сажусь обратно. Жую пальцами сигарету, салфетки в карманах, звуки из колонок, но ничего не выходит. Внутри нарастает тревога - где то же я остался, где то же я должен быть за этими всеми буквами и бумажками, рисуночками, которые я разучился чирикать, мятыми бычками в пепельнице.
Тревога эта невозможна. Ее дымка заглушает все явное, кабинка со словами в голове за большим и толстым стеклом, все кажется чересчур, лишним. чужим, пошлым, ненужным. Я с чем-то в споре, что-то происходит, но почему то я не принимаю участие в этом обсуждении, я школьником стою у двери и скучно пинаю плинтуса.

Вот и остается, укрыться от себя в одеяле, рассыпать что-нибудь вокруг и беспрестанно что-то поглощать глазами, отвлечься. Так я окончательно забуду себя и от меня только и останется, что имя и ночные кошмары с ожившим отцом и людьми в метро.
Можно ли назвать эти прыжки на кровать какой-то борьбой с этой тревогой? Если и так, то выглядит это жалко. Я не боюсь букв, людей, песен, линий, рисунков, зубов, голосов, времени и прочего. Мне вдруг стало на это все плевать. И даже если мне раньше и было все равно, то теперь я даже не способен изобразить интерес, волнение или озабоченность.
Челюсти, жующие слова, двигаются машинально - книги, даже очень хорошие, потеряли вкус.

Что-то происходит. Что-то будет.
Сегодня я скорее всего съем таблетку снотворного и усну пораньше. Завтра я буду кашлять и снова не понимать, куда себя деть. Не львом, но буйным психом буду метаться по комнате, лихорадочно ломать и портить вещи, курить до блевоты и пытаться найти себя.

Иногда мне кажется, что мне нужно уехать. Принять душ, собрать рюкзак, провести рукой по начинающимся волосам и выйти из дома, захватив с собой мусорные пакеты с романтикой путешествий, чтобы выкинуть в ближайший бак на улице. Уехать не чтобы путешествовать, а чтобы уехать. Уже не для "смены картинки", а в надежде, что я где то в другом месте неожиданно найду себя. Я вижу эту необычную встречу где-нибудь на дебильной туристической смотровой площадке какого-нибудь очередного старого города, я поперхнусь водкой из фляги, закашляюсь до слез и вдруг неожиданно выкашляю себя. Сяду на какой-нибудь трамвай и буду глазеть из окна на все подряд глазами, которые давно привыкли не видеть. Неожиданно небо мне покажется чей-то разодранной щекой и мне захочется написать рассказ.

Но я не могу уехать. Не сейчас. Сейчас у меня нет денег, отпуска и я кашляю.

Что можно нарисовать на стене, что над кроватью?
Я разучился идейничать, зато научился пожимать плечами и спорить. Я разучился блевать и теперь у меня каждое утро болит голова от мыслей.

Я побегу дальше, по кровати, по комнате, по музыке.