Вот что у нас лежало на столе: Чернокожий госпел. Хлопки.
Экстаз. Гусиная кожа. Рюмка. Тертая малина. Страшное желание разьебать что
нибудь тарелочное. Обида и ОЧЕНЬ вкусная селедка.
Мы выпили, закусили, обнялись и ничего не разъебали.
Сегодня что то хочет умереть.
Мы шагали по райскому саду сегодня утром. Покачивали тогами, оглядывали наш эдем, пили пиво и сопереживали.
Это очень интересно как все-таки время, словно кольцо обозрения, замедляется в наши постыдные шесть утра откровений и чьих то слез, вы проживаете эту точку максимума вашего сознания и вашего вечера, а потом карусель вновь выходит на свою орбиту и ваша закуска уже посыпана теми часами, стертыми вашими усталыми глазами в пыль, которые вы просидели за сложным разговором. Эта пудра времени уходит сквозь наши рты и глотки быстрее обычного, и о том как замерло время на нашей точке максимума мы можем только вспоминать и плакать. Плакать и молиться, что когда нибудь нам удастся вновь остановить наш хронометр подобным разговором, нашими душами.
А потом мы вышли в эдем. Там давали очень холодную светленькую крушовице и раздавали наши любимые сигареты. Мы прогуливались по саду и пытались не смотреть на те испытания которые одного из нас ждут, на те слезы и на те крики что ждут нас обоих, нам оставалось только гулять по саду и наслаждаться нашим пивом и солнцем. Солнцем, горячо целовавшим наши плечи и ноги и обнимающим нас в пятнистое большое толстое одеяло летней лени и праздности, по-матерински проводившее пальцем по нашим волосам и игравшееся с ними так же, как пруд играет с кувшинками.
А позже нас из него изгнали наши же обцелованные солнцем и облепленные летней пылью ноги, которые настойчиво повели нас к подъезду, машинам, электричеству, тени, пьяным улыбкам и косым взглядам, заправочным станциям и чистым носкам, поцелуям невзначай и растрепанным волосам, которая чья то пьяная рука смешно растрепала. Нас выгоняло само время, человеческое желание сбежать и перестать быть верным идеалу, истоптать и оплевать все иконы и стать обычными.
Мы вновь вернулись к нашим улыбкам и заправочным станциям, но на подходе, в лифте, нам не было страшно, нет. Мы не знали на что идем, не знали ничего, посему нам и повезло быть не напуганными.
Эти стены будут высасывать из людей их крики и стоны, спазмы отчаяния и бессилия, эти стены держатся своей службы так же невинно и мужественно, ибо не ведают они что им придется услышать вновь и услышать впервой. И да помилует их Люцифер и Чернобог.
Нам, изгнанникам и неудачникам, остается только сосать синюю грудь, упиваться обжигающим воспоминания и горло соком истины и глотать его, умываясь слезами и закусывая христианским сочувствием. Плакать и смотреть после в пустоту, сожалеть и обниматься, курить и хохотать, травить анекдоты и вспоминать об этом, лежа в позе эмбриона в совершенно запущенной и противной квартире.
Жалко это. Все мы стараемся не замечать, проплывать мимо, но наше колесо вертится, а слезы наши льются.
Но как же он старается!
Эдем разрастался и постепенно и его самого изгнали из Эдема, выходец и изгой, райский сад понизили до лимба. А он тягуч и противен.
Хороши очки, они скрывают всю твою бледность и тотальное отсутствие сна последние сутки. Плоха футболка, она ничего не может поделать с моим вздувшимся пузом, набитое яствами и чужой маленькой трагедией. Сегодня я съел одну и старался не плакать в очки.
И вы не плачьте.
Мы выпили, закусили, обнялись и ничего не разъебали.
Сегодня что то хочет умереть.
Мы шагали по райскому саду сегодня утром. Покачивали тогами, оглядывали наш эдем, пили пиво и сопереживали.
Это очень интересно как все-таки время, словно кольцо обозрения, замедляется в наши постыдные шесть утра откровений и чьих то слез, вы проживаете эту точку максимума вашего сознания и вашего вечера, а потом карусель вновь выходит на свою орбиту и ваша закуска уже посыпана теми часами, стертыми вашими усталыми глазами в пыль, которые вы просидели за сложным разговором. Эта пудра времени уходит сквозь наши рты и глотки быстрее обычного, и о том как замерло время на нашей точке максимума мы можем только вспоминать и плакать. Плакать и молиться, что когда нибудь нам удастся вновь остановить наш хронометр подобным разговором, нашими душами.
А потом мы вышли в эдем. Там давали очень холодную светленькую крушовице и раздавали наши любимые сигареты. Мы прогуливались по саду и пытались не смотреть на те испытания которые одного из нас ждут, на те слезы и на те крики что ждут нас обоих, нам оставалось только гулять по саду и наслаждаться нашим пивом и солнцем. Солнцем, горячо целовавшим наши плечи и ноги и обнимающим нас в пятнистое большое толстое одеяло летней лени и праздности, по-матерински проводившее пальцем по нашим волосам и игравшееся с ними так же, как пруд играет с кувшинками.
А позже нас из него изгнали наши же обцелованные солнцем и облепленные летней пылью ноги, которые настойчиво повели нас к подъезду, машинам, электричеству, тени, пьяным улыбкам и косым взглядам, заправочным станциям и чистым носкам, поцелуям невзначай и растрепанным волосам, которая чья то пьяная рука смешно растрепала. Нас выгоняло само время, человеческое желание сбежать и перестать быть верным идеалу, истоптать и оплевать все иконы и стать обычными.
Мы вновь вернулись к нашим улыбкам и заправочным станциям, но на подходе, в лифте, нам не было страшно, нет. Мы не знали на что идем, не знали ничего, посему нам и повезло быть не напуганными.
Эти стены будут высасывать из людей их крики и стоны, спазмы отчаяния и бессилия, эти стены держатся своей службы так же невинно и мужественно, ибо не ведают они что им придется услышать вновь и услышать впервой. И да помилует их Люцифер и Чернобог.
Нам, изгнанникам и неудачникам, остается только сосать синюю грудь, упиваться обжигающим воспоминания и горло соком истины и глотать его, умываясь слезами и закусывая христианским сочувствием. Плакать и смотреть после в пустоту, сожалеть и обниматься, курить и хохотать, травить анекдоты и вспоминать об этом, лежа в позе эмбриона в совершенно запущенной и противной квартире.
Жалко это. Все мы стараемся не замечать, проплывать мимо, но наше колесо вертится, а слезы наши льются.
Но как же он старается!
Эдем разрастался и постепенно и его самого изгнали из Эдема, выходец и изгой, райский сад понизили до лимба. А он тягуч и противен.
Хороши очки, они скрывают всю твою бледность и тотальное отсутствие сна последние сутки. Плоха футболка, она ничего не может поделать с моим вздувшимся пузом, набитое яствами и чужой маленькой трагедией. Сегодня я съел одну и старался не плакать в очки.
И вы не плачьте.