Разве ты не знал этого?

Седьмое июля семнадцатого года

Трясутся пальцы, жариться омлет без молока и сметаны, играет ска, ломаются стулья и рвутся шторы. 

А в остальном все по прежнему - сигареты кончаются, клавиши клавиатуры заедают, а кошмары продолжают сниться.

Второго дня я улегся спать заколотый веткой куста, мое сознание все было в дырках, оно буквально истлело, да и сам я был не лучше. Я опрокинулся на кровать с набитым животом и головой и еще долгое время пытался примирить их между собой. Заснув здесь, я проснулся там в качестве добротного письменного стола. Я ощущал себя столом со всеми вытекающими. Пока я наслаждался тем, что я нормальный письменный стол, ко мне подошел пионер в пилотке и топором начал меня рубить на множество кусков, после чего выкинул в большой железный контейнер с мусором. Надо сказать, что я не был в обиде на мальчика, я понимал, что пионеры на то и пионеры, чтобы рубить таких как я. Я лежал там в окружении других разломанных столов, стульев и другой деревянной мебели. Но в какой то момент мое истлевшее сознание старого пиьсменного стола озарила мысль - я же человек, а никакой не стол! И в этот же момент я становлюсь человеком, который смотрит внутрь того железного контейнера с мусором, где мгновение назад он лежал обломками мебели. Вместо сломанных стульев, разрубленных столов и сломанных в щепки туалетных столиков теперь там лежала куча разрубленных и переломанных человеческих тел, которые, по всей видимости, были такой же мебелью, как и я.

Проснулся я в эту же секунду, весь полинявший, уставший и какой то карусельный. По-мультяшному тряхнув головой и повернувшись я уснул опять на много-много недель. 

Сегодня опять в путешествие, надо выехать с легкой рукой, посему вновь вытряхну сюда крошки табака из заметок. 

Крузо

Бывает ты приходишь в себя и не совсем понимаешь. Знакомишься с окружением, происходящим и смотришь какие карты тебе раздали.
После этого ты ложишься спать и спишь четыре недели. А на утро, когда ты проснешься весь в густом пудинге вместо воздуха и головой размером с семейный автомобиль, действуют правила человека, который попал на необитаемый остров.
Прежде всего - утолить жажду и найти источник питья.
Затем - поесть и найти источник еды.
А ПОТОМ УЖЕ ЗАДАВАТЬСЯ ВОПРОСОМ КАК ТЫ ЗДЕСЬ ОКАЗАЛСЯ И ПОЧЕМУ ТЫ ГОЛЫЙ

***

Вечер пах целой эпохой летнего вечера. Севшее солнце по-звездному скромно пахло потухшей спичкой, которую ты услышал в своей уже совсем другой и далекой жизни, играя со взрослыми в лото под чай с баранками и прислушиваясь к звуку сверчков за деревянным и старым окном.

***

Карман рубашки пахнет тухлой клубникой, ноги устали, а пальцы чешутся. Мертвые улицы безработицы, подземные овалы забитые нарисованными мертвецами, йогурты и угрюмая труба. Странное место с насмешливым для этого всего названием - Отрадное.
Своим голодным существованием ты выклянчил сегодня целую тысячу нарисованных дублонов. Теперь праздники становятся еще смешнее, ведь на эти самые дублоны я исполню свою маленькую радость и может быть даже мечту - куплю хорошую гелевую ручку и пачку любимых сигарет, и ни черта мне больше не надо.

Хичкок

Людям, которые не слепые и не идут к слепым как последний глаз, на заметку: напейтесь и посмотрите какой нибудь фильм хичкока! Уверяю вас, вы будете хохотать как последний осел!

Еще про хичкока: когда он убивает мужчину, тот падает закатив глаза и укатывается в канаву где его все забывают. Когда он убивает женщину, - а у него они всегда прекрасны настолько, что хочется плакать, - он никогда этого не показывает. Камера отворачивается, стыдливо смотря в ноги, и в этот момент Альфред будто бы усаживается рядом с зрителем, то есть с тобой, обнимает и, ласково улыбаясь, говорит: "да, она мертва и убили ее прямо сейчас. Более того, мой мальчик, ты знаешь как ее убили.."

Amen, frater

Долго лапал я старого немца, прощупывал, хотел что нибудь у него взять, любую, пусть дохлую и вульгарную, тупую и заезженную, но цитатку. Я так очень редко делаю, но в этот раз не на шутку начал охотиться хоть за чем нибудь, за парой газированных строчек, чтобы потом швырнуть их кому нибудь через стол вместе с пережаренной пьяной яичницей, как бы вскользь, будто случайно выронив ее из своего кармана клетчатой пижамы.

На втором пивном бокале четвертой недели (уже?) кирка моя уперлась в показавшееся более твердой, чем обычная руда его заумных слов, жилкой, пахнущей подобной цитаткой.

Что ж, я не премину возможностью сюда ее выписать, как бы насмехаясь над всеми предыдущими 200-ми страницами заумного и по-немецки (как же я люблю то, как они пишут) ласкового бреда, убаюкивающий любые потуги к сомнению и суете.

"Мировая история - это бесконечный, бездарный и нудный отчет о насилии, чинимом сильными над слабыми, и связывать настоящую, подлинную историю вневременную историю духа с этой старой, как мир, дурацкой грызней честолюбцев за власть и карьеристов за место под солнцем, а тем более пытаться объяснить первое через второе - это уже измена духу.."

Amen, frater!

Надо сказать, старый немец меня опять порадовал одной цитатищей. Она казалась мне хорошей, однако позже выяснилось, что она достаточно расхожая и плотно растиражированная. Мне все равно, влеплю её сюда, она симпатичная. 

"– Миряне – это дети, сын мой. А святые – те не приходят к нам исповедоваться. Мы же, ты, я и подобные нам, схимники, искатели и отшельники, – мы не дети и не невинны, и нас никакими взбучками не исправишь. Настоящие грешники – это мы, мы, знающие и думающие, мы, вкусившие от древа познания, и нам не пристало обращаться друг с другом как с детьми, которых посекут-посекут да и отпустят побегать. Мы ведь после исповеди и покаяния не можем убежать назад в детский мир, где справляют праздники, обделывают дела, а при случае и убивают друг друга, грех для нас – не короткий, дурной сон, от которого можно отделаться исповедью и жертвой; мы пребываем в нем, мы никогда не бываем невинны, мы все время грешники, мы постоянно пребываем в грехе и в огне нашей совести и знаем, что нам никогда не искупить своей великой вины, разве что после нашей кончины бог помилует нас и простит. [..] Мы отягощены не тем или иным промахом или преступлением, а всегда самой изначальной виной; поэтому любой из нас может только заверить другого в своей осведомленности и братской любви, но не исцелить его карой. Разве ты не знал этого?"