15 авг., 09:09
Хочу чтобы ты кое-что обо мне знал.
Ты знаешь некоторые факты, но я хочу сложить их в нарратив и поделиться кое-какими выводами и ощущениями.
У моей мамы были херовые отношения с родителями. Они сложные люди, но сейчас я хочу их назвать ментом казаком и еврейкой учительницей, советские люди. Старшего своего сына они пиздили. Когда появилась младшая дочь, тот пиздил ее. Родители постоянно ругались друг с другом – ссора была формой взаимоотношений, а наказания и даже что-то похожее на пытки – формой заботы и любви. Когда я это пишу, кажется, что я сгущаю краски и эта советская парочка как в кинговских книжках засовывала иголки под ногти, но это не так. Это было «обычное» насилие с казачьей вспыльчивостью (пиздануть и заставить сидеть перед лампой в темной комнате) и холодным поджатием губ бабушки, которое в общем-то делала больнее.
Мама выросла в тетю-карьеристку, которая получает удовольствие от больших масштабных крышесносных проектов. Ей нравится двигаться на дистанции, а не жить результатом, продумывать ходы и делать все, чтобы стать успешной и достойной похвалы. Она, конечно, видит свой детский опыт как травмирующий и никогда не хотела такого своему ребенку. На пике своей карьеры она встречает А. – плохого парня, очаровательного и начитанного мужчину, который научил ее похмеляться. Победила смертельную болезнь, выкарабкалась из ужасных отношений, далеко от своих родителей – время жить свою жизнь в кайф.
В расслабленном состоянии вылезают демоны. Мама боится грязных корпоративных людей и близких, которые не способны ее понять. А. ее горячо любит, он построил для нее гнездышко, в котором можно от всех спрятаться и коротать вечера в этом новом расслабленном счастливом состоянии хмельного уюта. А. уходил спать в десять вечера, а я, гордый своим взрослением, оставался собутыльничать с мамой.
Университетские годы я часто проводил такие ночи с мамой и это было ужасное время. К десяти мама уже была нормальная, но это было самое начало. Мы смеялись, вспоминали что-то, а к полуночи психоэмоциональное состояние мамы вдруг давало восьмерку – как колесо велосипеда – и она начинала рыдать. Истерика. Вой. Ты семнадцатилетний сын, который прошел с мамой рак, обнимаешь ее как дочь и пытаешься успокоить. Приступ проходит и вот вы снова смеетесь. Идете за добавкой, слушаете музыку. И вдруг еще раз. Выходит какое-то дерьмо, которое должно выйти, она в истерике бьет тебя (слабенько, не чтобы ударить, а чтобы побороть это состояние припадка отчаяние и бессилия), ты сжимаешь ее крепче. Тебя трясет от переполненных эмоций и этих качелей за два часа милого вечера. Ты пьешь больше. К утру вы расходитесь, ты ложишься, чтобы проспать два часа перед парами с ощущением, что этот вечер помог твоей маме, ведь что-то из нее вышло. Возвращаешься домой пар и тусовки с друзьями – на кухне горит свет. И вечер повторяется, ты снова ложишься под утро, переполненный детскими кошмарами пьяной женщины, которая твоя мама.
Я провел так несколько лет. Культивировал алкоголь, считая его если не лекарством, то симптомом, который способен показать внутреннюю боль, которую в трезвой жизни выразить невозможно. Мамин рак, развод родителей, лишний вес стали моей болью, которую я «обнаруживал» алкоголем. Алкоголь – ты помнишь – стал моей идентичностью. Где-то здесь я осознал, что я повторяю паттерн матери, и что вообще это причиняет много боли – потому что я однозначно был травмирован этими вечерами. А главное – по своей маме я видел, что это не решение проблем, а привычка к страданию.
Тем временем в уютном гнездышке становилось страшно. А. заработал диабет, и продолжал бухать – это означало, что моя мама могла проснуться в обсосанной кровати рядом с человеком в коме, который умрет через пару минут. Просто потому что сахар в пиве и физическая нагрузка плохо были рассчитаны. Такие приколы с комой стали нормой, бригады ездили к нам и в Митино и в Лианозово, а все двойные матрасы в доме были в желтоватых разводах.
Потом у А. случились инсульты. Теперь этот человек не может нормально ходить, поднимать вещи и разговаривать. Зато может одной рукой открыть и налить из сиськи пива, которое ему так нравится. Они ругаются, но типа – это выбор взрослого человека, мужа, который надо либо уважать, либо убираться из этой жизни ко всем чертям. Мама очень любила А. и ухаживала за ним даже когда очень ругались. Я же закуриваю свою жизнь травкой, стараясь в это не лезть, ну потому что – это выбор взрослого человека, отчима, который надо либо уважать, либо убираться ко всем чертям.
Четыре года жизни без работы в изоляции лианозовского дома бок о бок с дисфункциональным пивным алкоголиком сделали из моей 54 летней мамы бубнящую под нос бабушку с обсессивно-компульсивным расстройством и перееданием. Она все еще пытается разобраться со своей самооценкой и детством, но это уходит на второй план, потому что муж – ее большой проект.
А. умирает. Четыре года жизни без работы потратили почти все семейные сбережения, хотя А. не был расточительным человеком и выбирал всегда очень бюджетной пиво. Мама осталась одна наедине со своими болезнями, демонами и без денег.
Я простил маму за те вечера, потому что она в них не виновата. У меня нет к маме вопросов в этих отношениях с А.. Я маму очень люблю, но мне так за нее больно – ты себе представить не можешь. Я стараюсь выходить на новый уровень отношений с ней и рассказываю все, что я описал в этом письме и делюсь своими чувствами. Мама это с благодарностью принимает, и мы куда-то движемся.
Но
Теперь мне омерзительно. Когда Т. делится мечтой поработать под пиво и делится фотографией, а коллеги пишут «идеально» – мне мерзко. Когда ты прислал этот кружок с развязкой – меня чуть не стошнило. Я делюсь с тобой этой историей, чтобы не писать тебе «не присылай мне этих кружков, мне неприятно», а чтобы ты понимал меня без всяких намеков и сложных трюков с эмпатией.
Я откровенно тебе скажу – и хочу предупредить, что я очень тебя люблю и уважаю твою голову очень – я считаю эту игру в эксперимент и наблюдение хуйней собачьей. Это игра в рационального ученого – зрелая стадия выкрутасов по придумыванию себе поводов для того, чтобы продолжать. А. говорил «я просто очень люблю пиво» и, честно говоря, это воспринималось лучше, чем читать про то, что ты что-то там понимаешь и продолжаешь, чтобы что-то там понять еще больше. Уроки моей жизни говорят: нет, не поймешь, и в этом секрет зависимости. Это мем про алмазы, буквально.
Хочу еще сказать про творческое состояние. Коротких путей не существует. Состояние раскрепощения и расслабления наверное может давать рекреационный эффект для мышечного тонуса, а запой дать психологическую разгрузку идеи каникул, но творческое состояние – это усилие воли, которое меняет мир, поэтому пьяница который рисует, это человек, который гребет лодку против течения. Почетная в общем-то задача, потому что усилий прикладывается много, но любой, кто это сможет увидеть сначала засмеется, потом махнет рукой в презрении, а потом скажет что он великий, если здоровье того дотянет до определенной точки. Я верю, что этот самый пьяница боялся чего-то очень и убегал от самого себя, чтобы из этого страха получать нужные силы на побег и греблю, но…. разве это реально прикольная жизнь?
Вообщем вот так. Меня потряхивает, потому что чувствую себе искренним, и, надеюсь, ты понимаешь, что я поддерживаю и стремлюсь к созданию такой территории для нас с тобой, чтобы мы могли безопасно выгружаться и делиться. Не уверен, правда, что я должен был спрятать в глубине себя свое предосудительное «это хуйня собачья». Мне кажется, это игра в перекидывание обязательствами называется дружбой и ты либо посчитаешь, что я подал криво и осудил, а может наоборот примешь мой текст за доверие и готовность тебя читать дальше.
Целую,
Андрей