Кое-что особенное

Кое-что особенное 

Я не уезжал отсюда, я уезжал туда 

Было весело, но ничего хорошего. Это веселое было таким же угрюмым, как и в прошлый раз. Я выспался и отплатил фальшивой шоколадной монеткой интеллектуального разговора и мы пожали руки. 

Индус-телефон захлебнулся морским воздухом и ором чаек, ретировался и я не смог ничего больше записывать на ходу - может к лучшему. Впрочем я бы все равно ничего не стал бы писать: великая парабола распорядилась, чтобы я записывал только начало и немного середины, но о конце и выходах молчал. 

Словом, как всегда - вытряхиваю крошки табака, высыпавшиеся из сигарет за 3.80 евро пачка, сюда. 

Все своим чередом.

21.07

Через два часа мой автобус

Мой автобус снова заберет меня, как когда то, в путешествие кривой улыбки к смешным острым крышам, пьяному небу и перманентной безостановочной хандре. Этот город меня приучил к этой самой хандре, пасмурности и общей угрюмости, научил этой пьяной сардонической улыбке - так тебе обычно улыбается уязвленная и обозленная женщина через стол в конце ноября.

Не ехать я не могу, но и теплое спокойствие из меня не выветривается. Почему то я решил взять город штурмом, взять его на понт своим теплым равнодушием. Скорее всего это безрассудство за которого я поплачусь не одним клоком волос и целой кучей нервов, но сейчас, под марш барабанов, я настроен воинственно.

Решительно не знаю под каким углом я стану смотреть на себя в зеркало после этой поездки, но я знаю наверняка две вещи: это будет в самом деле не просто и меня ждет еще одно приключение. Грудь колесом, и, как говориться, пора вдохнуть пыли дорог.

22.07

Четыре утра с клубничным вкусом

Выкуриваешь горькую драматичную сигарету в холодном кефире деревенского утра, небо как будто нарисовано маленьким ребенком - синее без переливов. Словно салфеткой нарисованные и растертые детской ладошкой розовые облака. Такой цвет выбрала бы только девочка - мальчикам он слишком противен, но так небрежно нарисовать смог бы только мальчик. Как она его уговорила?

Зеваешь, смакуешь сигаретный дым и перекидываешься ленивыми взглядами с чем то расстроенной девочкой, таким же бессонным курильщиком. Мы здесь не от хорошей жизни стоим, это верно, - говорят наши взгляды. Сам не знаю чего это мы играем в двух проснувшихся в чьем то чужом дне неудачников, но как то так вышло. Надеюсь, она тоже думает, что это забавно.

Заползаешь на свою галеру, стучишь каблучками, включаешь французское радио, передающее исключительно джазовые госпелы - вкусная прикуска к такому утру, откидываешься в кресле, сам не знаешь - хочешь ты спать или это спать хочет тебя; делаешь чернокожий звук погромче, как будто прибавляешь дозу морфия в капельнице.. Скоро граница..

23.07

Не нужно быть лингвистом или полиглотом о семи пядях во лбу, чтобы покупая в 11 утра холодную колу, не дать понять кассиру что тебе очень плохо. В любой точке света это работает.

Что я не в настроении говорить на предмет того, какие у них сейчас в ходу скидочные карты я дал понять одним своим видом - эстонка по долгу своей службы, дабы не опозорить красную маечку, выпалила в меня вопросом, но уже на последнем звуке вопрос обернулся для нее полным разочарованием.

***

Хочется, чтобы не хотелось.

***

Пьяницы всегда играют трезвенников, а трезвенники всегда изображают пьяниц. Так же родители всегда изображают незнакомых людей, а безумно чужие люди изображают родителей.

Мат.

Послеобеденная сиеста, все дома валяются.

Трясутся руки, у нас с мамой похмелье - глаза слипаются и подушка манит забитую пеной голову.

Я сижу на малюсенькой кухне рядом с тараторящим эстонские стихи холодильником и, откинувшись на стуле, молча разговариваю с обжигающе холодной бутылкой пива. Я курю, а она потеет. Смотрим друг на друга, знакомимся. Выпить мне ее или нет? Ужасный, душераздирающий вопрос. Правильно ли это? Сижу как шахматист, обдумываю свой ход в партии против этого медленного и сложного дня. Чем он ответит, чем пойдет? Он может съесть пару моих небрежно расставленных фигур и я завалюсь спать, а может, вращая глазами, отступить и мне будет хорошо. Очень много вопросов.

Тем временем она остывает и греется. Капельки медленно образовываются на её этикетке, пока за окном истошно орут эстонские чайки: "ПЕЙ! ПЕЙ УЖЕ! ЗАЕБАЛ!" 

Ебучие чайки. Мешают.

Давайте я немного о ней расскажу: она была куплена скользко, исподтишка, никто не объявлял её моей, но случай свел ее со мной. 4,6%, 0,5л. - все как обычно. Название у нее заморское - puls. В жизни о таком не слыхивал. Но самое в ней манящее это надпись "DARK CHERRY BEER". Вот она то меня и мучит - сколько в ней противоречий для меня! Ненавижу темное, но люблю вишню.

Вздыхаю, продолжаю смотреть на нее. Подожгу еще одну сигарету - просмотрим чем она закончится.

Как же мне быть, черт возьми?

На третьей затяжке я вдруг понял, вспышкой молнии все мое сознание было озарено мыслью - я ее выпью. Может она это знала с самого начала, но до последнего корчила невинность. Я же это понял только сейчас.

Сейчас я затушу эту сигарету раздумий, - моя любимая палочка выручалочка, - глубоко вздохну и выпью её..

...

Ах.

...

Акробат тщательно готовился и в последнюю секунду поскользнулся.

Первой глоток меня расстроил - я все таки не люблю темное пиво. И в этот же момент сигарета, - моя палочка выручалочка! - подтолкнула водочное похмельное дерьмо к выходу, и мне пришлось ретироваться со стыдом и позором.

Он сходил ферзём.

Мат.

25.07

Я боялся открывать заметки, чтобы не записаться и не пропустить свою остановку, но у моего троллейбуса слетели с путей усы и поэтому я могу немного здесь побыть.

Я много думал о том, что для меня Таллин. Что такое мое вот это вот съездить к бабушке в Таллин? Я думаю это схоже с любой другой поездкой к бабушке, как если бы у какого нибудь москвича она жила где нибудь в Омске. Тебя туда, понятно, возили все твое детство, но будучи уже в сознательном возрасте, ты все равно приезжаешь в чужой и незнакомый город, где тебя уже никто под руку никуда вести не будет. Но стоит тебе зацепиться взглядом за какое то воспоминание и город начинает собираться воедино: "а я помню этот ипподром - боже, какой он заброшенный!"

Я смотрю на маленьких девочек, важно гуляющих по своему городу и представляю на их месте мою маму - она была такой же, и встреть я ее здесь и сейчас в том возрасте, она бы предстала для меня таким же аборигеном под другим флагом, с другим языком и другой головой. И я представляю как вот эта проходящая мимо меня девочка вскоре уедет отсюда в Москву, встретит кого то и родит такого же потерянного меня. Она выучит русский, но родным будет эстонский, и, приезжая со своим уже повзрослевшим сыном на родину к своим родителям, будет с трудом вспоминать слова смешного и старого языка.

Что такое для меня Таллин? Прежде всего, это не мой город. Я хоть и катался сюда с младенчества, я его как то знаю, но не скажу никогда что это мой второй родной город, что рос я на двух стульях. Нет, я москвич.

О, пиздатый храм. Или кирхе. Или кирик - на эстонский манер.

Ладно, следующая моя остановка - "kaubamaja" - "универмаг". Там я куплю себе небольшую бутылочку бима и пойду с ним гулять подруку. Один и свободный, даже примерно не представляя как говорить с местными, зато зная наверняка как говорить с этим небом и стенами. Будет весело.

 ***

Перед поездкой в Эстонию, мама махала руками перед моим лицом, вращала глазами, обрисовывая мне эстонский ультранационализм. 

- Русских ненавидят! - говорила она, - Ненавидят!
Убедив меня в этом, порешили на том, что русские надписи на татуировках буду заклеивать бинтами, а при дедушке с бабушке и подавно ходить в штанах - не надо, мол, маме лишний раз слышать слова разочарований о ее способностях в материнстве от типичной, черствой советской семьи.
Таллин встретил нас омерзительным пеклом, превращавшее милый променад по городу в борьбу за выживание, особенно в черных джинсах. Вырвавшись погулять одному в городе, я вышел из дома в джинсах, но с шортами в рюкзаке - на всякий случай. Слава, бля, богу! Не добравшись до старых замков, я понял - не доживу и не дойду, а так и останусь здесь, на Narva mnt. Пусть уж лучше меня отмудохают эстонские националисты, чем я потеряю сознание и умру на этой до краев залитой солнцем улице. Весь мокрый, злой и вонючий, забрался в первый же попавшийся сабвей и, переодеваясь и стягивая за каким то хуем надетые длинные носки к пятке, воздавал хвалу господу за терпеливость эстонского народа, ждавшего меня у двери единственного мужского, и признавался в любви тем людям, которые подсчитали бюджет корпорации сабвей и решили, что проще им остаться при бумажных салфетках, а не при сушилках. Там же я перелил в свою фляжку немного бурбона - для прогулки.
Первые десять метров были воистину райскими. На одиннадцатом решил все-таки заклеить ногу. Как ни странно, сделал я это больше не из страха перед нарисованными националистами, а из за того, что не хотел потом врать матери, чтоб она задним числом за меня активно переживала.
Ходил себе, глазел на туристов на смотровых площадках, они глазели на нас с бурбоном, глядел на Таллин, пил, курил и думы всякие себе думал.
Существует в Эстонии (а может и только в Таллине?) такая вещь как R-KIOSK. Маленькие киоски, забитые в каждый угол города и торгующие всем чем можно - от сигарет до хотдогов. В один такой я зашел перекусить перед самым его закрытием в центре города. Пока выбирал сосиску, вперед меня зашел обычный мужик - лет тридцать, спортивный и злой. Взял энергетик, расплатился и отошел в угол укладывать мелочь по карманам. Я начал мямлить на английском что хочу чиз-дог, на что кассирша вращала глазами и активно не понимала. Спортивный и злой мужик поднял глаза и тяжело сказал:
- Он говорит, что хочет колбасу с сыром.
Я рассмеялся - все было так просто! 

- Да, пацан, все намного проще, чем ты думаешь.
Обрадованная клиенту, кассирша сгрузила мне без пяти минут списание, а мужик вышел с быдловатым смешком: нормально бля получилось, хых.
Я вышел, закурил, содрал бинты и выкинул их.

27.07

Здесь немного другие облака. Они более суетные, всклокоченные, вечно в дороге. В Москве как интеллигентные толстяки - тяжелые, медлительные, двигаются с расстановкой.

Здесь под боком море и это не загадка почему здесь и воздух и облака другие, но когда вот так вот лежишь на траве под охраной полчищ мух от твоих же собственных мыслей, ты глядишь на этот вокзал на небе, забитый бегущими по каким то делам облакам, и для тебя все должно быть загадочным.
А вот это облако выглядит как след от выпитого кефира на стенке стакана. Оно тоже куда то стремится, пусть оно и не такое нетерпеливое и.. гм, ха-ха, тучное.
Ты не успеваешь как следует задремать, как оказываешься в европейской деревне, местном курортном краю. Умопомрачительные дома, вылизанные и любимые, газоны и сарайчики. Я не смею снимать джинс, мы здесь не более чем на пару часов, и пока мне остается дожидаться, лежа на траве, своей холодненькой пинты пива. Они отдают баночное пиво в пинтах! Кто бы мог подумать.
Вокруг меня хлопочут мухи - как бы я зря не засуетился. А я лежу на подстриженной лужайке и смотрю на облака.

***

Я уже написал один восклицательный знак по поводу местной привычки к пивным пинтам.
Но все таки как же это чудесно осознать, что когда ты выпил свою привычную дозу пива и закурил, у тебя еще осталось три глоточка на сигаретку и на путь до дома.
Абсолютная фантастика.
При всех эмоциональных трудностях жития в условиях этой семьи и их проблем и скелетов, настоящее счастье в перерывах от чьих то слез и сложных разговоров натыкаться зубами на такие изюминки местного отдыха. Угадать с вкусным пивом, полежать на траве и посидеть на старом стульчике с баночкой в теньке, покурить и не считать денег. Просто смотреть на небо и улыбаться.

1.08 

дайджест: за неимением гербовой, пишу на обычной

Ебучая прибалтика, 26 градусов пекла, я должен в джинсах ходить, сигареты блять кончились, а местные стоят по 4 евро, все эти 10 дней я пил непросыхая, каждое утро дристал и заново наворачивал

а в целом все своим чередом