Я прогульщик. Может не первоклассный, малоопытный, но явно интересующийся грешник.
Прогульщикам можно кофе, но только исключительно черный без всяких возможных добавок.
Погода сегодня тоже не в восторге от моего поведения, засыпает ветром с мокрым снегом, тушит сигареты и вообще всячески сетует на современное положение дел.
Сегодняшнее утро я начал как то очень странно - что то среднее между откровенной тяжести часов в семь утра и легкостью восприятия. После завтрака сном с банановой начинкой...
(на самом деле, интересующиеся могут посмотреть это записью ниже - лучше даже с нее начать, а потом вернуться сюда. Так что я жду тут)
Прогульщикам можно кофе, но только исключительно черный без всяких возможных добавок.
Погода сегодня тоже не в восторге от моего поведения, засыпает ветром с мокрым снегом, тушит сигареты и вообще всячески сетует на современное положение дел.
Сегодняшнее утро я начал как то очень странно - что то среднее между откровенной тяжести часов в семь утра и легкостью восприятия. После завтрака сном с банановой начинкой...
(на самом деле, интересующиеся могут посмотреть это записью ниже - лучше даже с нее начать, а потом вернуться сюда. Так что я жду тут)
.. Так вот, после завтрака вот этим вот сном, мне в глаза попал документальный фильм, очень трогательный, трижды на все номинированный, с какой то безумной любовью и трогательностью смонтированный странной вдовой, посвятившая фильм и утрате мужа и вообще какой то всеобщей и всеобъемлющей безутешности. В семь утра зрелище совершенно покоряющее, пусть кусками, не с начала, но бульдозеры в душе уже вскапывают ямы. Фильм хочется от всех спрятать и расплакаться, закрыть его от всех и молча им любоваться. У меня немного таких фильмов, но любовь к ним я свободно декларирую и делюсь с людьми, ибо моя персональная жемчужина глубоко спрятана за всяким прикольным серпантином, о котором можно спорить, не касаясь мягких тканей личного переживания. Чего нельзя сказать об утренней документалке. Мне всегда, особенно утром, параллельны чужие смерти и переживания, личные и общественные телевизионные трагедии, однако эта штука оказалась настолько всеобъемлющая и погружающая, что сбивает с толку человека, сидящего в трусах и укутавшегося от утреннего холода в нелюбимый плед.
К концу тех тридцати минут, с которыми мы встретились, сбитые с толку ранним утром и, расчувствовавшись, расстались, канал решает запустить двадцатиминуточку обсуждения увиденного с экспертом, обладающим чем то вроде самоправозглашенного непредвзятого мнения и способностью к невероятно глубокому анализу.
Перебивая какую то когда то известную и шумевшую красивую ведущую, он, захлебываясь, засыпал всех вокруг интеллектуальным мусором, анализом и там и тут, параллелями, вскрывал поднаготную контекста, обозревал метатекст и делал прочие необдуманные павлиньи глупости. Акт преступного невежества по отношению к моей персональной жемчужине, которой поделились со мной и та вдова и умерший муж и вообще все.
Не знаю наверняка, но почти убежден что человек этот, который кичуется своей максимальной отстраненностью, придуманной кем то объективностью и галереями блестящих слов, склеянных крепкой и разноцветной ленточкой гуманитарного научпопа (впрочем как и все мы в различной степени), должен был получить в лицо. И не из за моей какой то личной трагедии, а из за трагедии так мною называемого научного невежества.
Нельзя и недопустимо ввергать научный интерес в рутину, хладнокровно рассекая словом плоть магии кино и рассказывать о его внутреннем устройстве. Если ты не способен оценить и увидеть воздух которым дышит обозреваемый объект, которым дают подышать и зрителю, то иди нахуй, мой руки и уходи. Как и любая технически совершенная вещь, она будет ужасать и вызывать отвращение у всех, кроме сумасшедших, ведь она как будто и не для слушателя или любого другого качества потребителя сделана, она будет пугать своим равнодушием. Так неприятно пугает старый знакомый, с которым вы встретились впервые за кучу времени и который с порога деловито говорит вам что у него на вас не больше десяти минут. Не всегда это знакомым людям прощается, ведь сказать это можно по разному. А в случае с этим джентельменом, друг этот еще и принес с собой нечто вроде вашей мечты или глубокого переживания, аккуратно упакованное в новенькую упаковку и свежекупленное и при вас за эти самые пресловутые десять минут равнодушно раздирает упаковку с вашим неким эмоциональным сокровищем, достает ее запачканными руками как нечто обыденное и совершенно безделушничье наскоро прячет в карман в качестве трофея, очередного надоевшего достижения.
Мне могут поставить в упрек те кто со мной спорил за искусство, да и я сам, что я всегда опровергал существование так называемого "высокого" искусства, но опровергая эту хуйню, я не противоречу себе, ведь либо искусство все без исключения "высокое", либо все без исключения "низкое" или "никакое". Приверженность обеим этим двум крайностям никак не мешает сосуществовать им в одном мнении, ведь критикуя что нибудь из общепризнанного "высокого" искусства, ты, уравнивая, возвышаешь неизвестное "низкое" искусство и наоборот.
Эксперт, рушивший как безумный все души подряд, рубивший своей глупой ученостью налево и направо, стал для меня главным врагом на настоящее утро. Но благодаря этому мудаку, я лишний раз понял как же чудовищно может выглядеть эта самая пресловутая жажда роскоши интеллектуального разговора. Цинизм который служит нам модной упаковкой для всего что мы говорим со времен юношества, как это ни парадоксально, ни имеет ничего общего с так называемой взрослостью. Становление по настоящему взрослым человеком на самом то деле прямо противоположно равнодушию и цинничности, так называемого абстрактного "профессионализма" и относится скорее ко внимательности и аккуратности. Единственная ремарка, которую я хочу сделать, чтобы избежать слишком крутого обобщения - это врачи. Врачей я тактично обхожу стороной, ибо тут все таки первостепенен объективный результат, подвешенный между жизнью и смертью, а с чувством или не чувством врачевание происходит действительно отходит на второй план.
Я сам являлся страшным любителем циннизма, собственно и до сих пор среди почему то важных мне вещей, школа кинников с его основателями остаются в списке. Но, как и у любого ученика чего либо, тут есть огромный риск переборщить. И если не взирать на какие то историко-мифологические пыльности вроде той же школы кинников, а посмотреть на циничные речи, сочащиеся ядом или же наоборот, равнодушной сухостью, - вещь для меня исключительно подростковая и претенциозная, давно не кажущаяся мне чем то серьезным и вообще стоящим внимания.
Возвращаясь к так называемой научности - для меня, таким образом, остается на первом месте аккуратность к ощущенческим, эфемерным вещам и в то же время без умения, которое необходимо в себе воспитывать вне зависимости от рода деятельности, зажечь в себе интерес к чему либо, смирится с тем, что процесс постижения чего бы то ни было нового для тебя - есть процесс отчаянного удовольствия, которое не оставит тебе ничего другого кроме как поглощать и впитывать, пусть иногда и сожалея об этом, но этот динамичный и крайне захватывающий процесс есть тот самый краеугольный камень преткновения, который держит эту всю конструкцию. Обычно все говорят что это есть любовь, кто то говорит что это безрассудство - швыряться оттуда туда и не иметь точки концентрации, но для меня это одна из главных и чуть ли не единственно важная штука. Пусть она безрассудная, пусть это будет что угодно, но лишь бы не невежество.
Безобидно начал, а раскачегарился до какой то обвинительной громкой речи имени себя самого. Хуй его пойми что это вот сейчас было, но я оставлю все как есть, выкурю сигарету и закажу еще один кофе с надеждой что оно меня не разберет на очередную телегу.
Пальцы аж болят, с ума сойти, ученый в говне моченный, тоже мне.
Но тот мудак с телевизора - все равно мудак. А документальный фильм о котором я говорил снят женщиной по имени Лори Андерсон и называется он "Собачье сердце". Имя того эксперта я не запомнил и славбогу.
Спасибо.
К концу тех тридцати минут, с которыми мы встретились, сбитые с толку ранним утром и, расчувствовавшись, расстались, канал решает запустить двадцатиминуточку обсуждения увиденного с экспертом, обладающим чем то вроде самоправозглашенного непредвзятого мнения и способностью к невероятно глубокому анализу.
Перебивая какую то когда то известную и шумевшую красивую ведущую, он, захлебываясь, засыпал всех вокруг интеллектуальным мусором, анализом и там и тут, параллелями, вскрывал поднаготную контекста, обозревал метатекст и делал прочие необдуманные павлиньи глупости. Акт преступного невежества по отношению к моей персональной жемчужине, которой поделились со мной и та вдова и умерший муж и вообще все.
Не знаю наверняка, но почти убежден что человек этот, который кичуется своей максимальной отстраненностью, придуманной кем то объективностью и галереями блестящих слов, склеянных крепкой и разноцветной ленточкой гуманитарного научпопа (впрочем как и все мы в различной степени), должен был получить в лицо. И не из за моей какой то личной трагедии, а из за трагедии так мною называемого научного невежества.
Нельзя и недопустимо ввергать научный интерес в рутину, хладнокровно рассекая словом плоть магии кино и рассказывать о его внутреннем устройстве. Если ты не способен оценить и увидеть воздух которым дышит обозреваемый объект, которым дают подышать и зрителю, то иди нахуй, мой руки и уходи. Как и любая технически совершенная вещь, она будет ужасать и вызывать отвращение у всех, кроме сумасшедших, ведь она как будто и не для слушателя или любого другого качества потребителя сделана, она будет пугать своим равнодушием. Так неприятно пугает старый знакомый, с которым вы встретились впервые за кучу времени и который с порога деловито говорит вам что у него на вас не больше десяти минут. Не всегда это знакомым людям прощается, ведь сказать это можно по разному. А в случае с этим джентельменом, друг этот еще и принес с собой нечто вроде вашей мечты или глубокого переживания, аккуратно упакованное в новенькую упаковку и свежекупленное и при вас за эти самые пресловутые десять минут равнодушно раздирает упаковку с вашим неким эмоциональным сокровищем, достает ее запачканными руками как нечто обыденное и совершенно безделушничье наскоро прячет в карман в качестве трофея, очередного надоевшего достижения.
Мне могут поставить в упрек те кто со мной спорил за искусство, да и я сам, что я всегда опровергал существование так называемого "высокого" искусства, но опровергая эту хуйню, я не противоречу себе, ведь либо искусство все без исключения "высокое", либо все без исключения "низкое" или "никакое". Приверженность обеим этим двум крайностям никак не мешает сосуществовать им в одном мнении, ведь критикуя что нибудь из общепризнанного "высокого" искусства, ты, уравнивая, возвышаешь неизвестное "низкое" искусство и наоборот.
Эксперт, рушивший как безумный все души подряд, рубивший своей глупой ученостью налево и направо, стал для меня главным врагом на настоящее утро. Но благодаря этому мудаку, я лишний раз понял как же чудовищно может выглядеть эта самая пресловутая жажда роскоши интеллектуального разговора. Цинизм который служит нам модной упаковкой для всего что мы говорим со времен юношества, как это ни парадоксально, ни имеет ничего общего с так называемой взрослостью. Становление по настоящему взрослым человеком на самом то деле прямо противоположно равнодушию и цинничности, так называемого абстрактного "профессионализма" и относится скорее ко внимательности и аккуратности. Единственная ремарка, которую я хочу сделать, чтобы избежать слишком крутого обобщения - это врачи. Врачей я тактично обхожу стороной, ибо тут все таки первостепенен объективный результат, подвешенный между жизнью и смертью, а с чувством или не чувством врачевание происходит действительно отходит на второй план.
Я сам являлся страшным любителем циннизма, собственно и до сих пор среди почему то важных мне вещей, школа кинников с его основателями остаются в списке. Но, как и у любого ученика чего либо, тут есть огромный риск переборщить. И если не взирать на какие то историко-мифологические пыльности вроде той же школы кинников, а посмотреть на циничные речи, сочащиеся ядом или же наоборот, равнодушной сухостью, - вещь для меня исключительно подростковая и претенциозная, давно не кажущаяся мне чем то серьезным и вообще стоящим внимания.
Возвращаясь к так называемой научности - для меня, таким образом, остается на первом месте аккуратность к ощущенческим, эфемерным вещам и в то же время без умения, которое необходимо в себе воспитывать вне зависимости от рода деятельности, зажечь в себе интерес к чему либо, смирится с тем, что процесс постижения чего бы то ни было нового для тебя - есть процесс отчаянного удовольствия, которое не оставит тебе ничего другого кроме как поглощать и впитывать, пусть иногда и сожалея об этом, но этот динамичный и крайне захватывающий процесс есть тот самый краеугольный камень преткновения, который держит эту всю конструкцию. Обычно все говорят что это есть любовь, кто то говорит что это безрассудство - швыряться оттуда туда и не иметь точки концентрации, но для меня это одна из главных и чуть ли не единственно важная штука. Пусть она безрассудная, пусть это будет что угодно, но лишь бы не невежество.
Безобидно начал, а раскачегарился до какой то обвинительной громкой речи имени себя самого. Хуй его пойми что это вот сейчас было, но я оставлю все как есть, выкурю сигарету и закажу еще один кофе с надеждой что оно меня не разберет на очередную телегу.
Пальцы аж болят, с ума сойти, ученый в говне моченный, тоже мне.
Но тот мудак с телевизора - все равно мудак. А документальный фильм о котором я говорил снят женщиной по имени Лори Андерсон и называется он "Собачье сердце". Имя того эксперта я не запомнил и славбогу.
Спасибо.