03.07
Нам нужен текст, Андрюха. Надевай сандалики и дуй на улицу.
…
Можешь взять мороженое.
Что бишь там?
Моя художественная практика посвящена проблеме осмысляемости труда художника. С весны 2022-го года я работаю с бессмысленным действием – используя графические инструменты выражения, я заполняю лист бумаги до неразличимости какого-либо выражения. Через создание трудоемкого, но все еще пустого графического высказывания я хочу сделать видимой привилегию художника заниматься чем-то настолько фундаментально непрактичным как производство искусства.
Надо это расшить, то есть сделать подробнее, универсальнее. Душа здесь нужна. Давай подумаем, а зачем это все?
Я помню, как начал чувствовать, что мне нечего сказать – эта немота началась в Среде. Невозможно стать буквой Ю и всех удивить - мир на таких насмотрелся, и не надо быть большим искусствоведом, чтобы это понять.
Моя художественная практика посвящена проблеме осмысленности труда.
Опыт работы с корпоративным продвижением в социальных сетях и
Кажется, что практическая целесообразность занятия искусством ставилась под вопрос всегда – ЗДЕСЬ КАКОЙ НИБУДЬ ДРЕВНИЙ ПРИМЕР, заканчивая
Чтобы сделать труд видимым, я прибегаю к бессмысленным
06.07 19:07
Растерянность. Усталая тупая раздраженность. Вялый подбор слов.
Вот – текст о себе.
Стейтмента не выходит. Слова такие грубые и претенциозные, а главное, по своей неизменной черте, проскальзывают мимо и не касаются даже черточки выражаемого. Раз попытка, два, три – и вот ты уже думаешь, что нет тут уже никакого выражаемого, а только ты один в пустой холодной проруби шевелишь онемевшей рукой.
Себя не жалко, я в общем-то счастлив в своей позе рыхленького Сизифа: грустно – иди работай, устал – обними Её и закрой глаза. От всего остального тошно, только внутри двух этих положений мне хорошо.
Рано или поздно ты напишешь этот текст. Отсюда, правда, это кажется невероятным: я должен как-то объясниться, а именно что объясняться мне как будто надоело больше всего. Рассказывать.
Ты еще веришь во что-нибудь из той остывшей писанины про бессмысленное действие, про пустоту? Пустота еще может быть, но от бессмысленного надо отказываться, это лживая хуйня, лживость которой ты видел с самого начала, но предпочел идти с ней руках дальше. Не может существовать бессмысленного искусства – потому что оно базово такое. Труд может! Но если ты трудишься на искусство - то… это уже осмысленный труд, извини.
Трудоемкий сигнал без сообщения сразу становится сообщением. Этого ведь тебе нужно. Показать, обнаружить свой труд – но и отказ от выражения, нежелания/невозможность выражения.
07.07 00:20
Когда пьяненькая мама вдруг вечером соскучивается по мне – я не могу не озлобиться и не отвечаю нежностью. Я злюсь на ебаное насилие, которое навсегда коверкает души и заставляет принуждает нас делать больно другому.
Мне надо подумать пару секунд, чтобы написать это так. Если не думать, а написать сразу – я злюсь на свою мать, которая делала со мной свои страхи и переживания своего одиночества и предательств. Злюсь на то, что единственное, чему в то время эта бедная женщина научилась делать для того, чтобы справиться с этими демонами – пить водку и давать выходить всему что получилось. Не осталось подруг или друзей, которым это было бы надо, остался только сын, которому некуда от этого деться. И я ненавижу как это сложилось.
Ненавижу пережитые с пьяной мамой вечера за их бессмысленное уродство, которое, – я смею лишь чуть-чуть надеяться, – дало матери хоть какое-то облегчение. Но по-честному сказать, я не верю в эту надежду и склонен считать себя зазря изрытым этими пьяными эмоциями. Выходило, может быть, горе, но недоговоренное вялым пьяным языком. И выходило в подростка-меня.
Подростка, который не понимал, что он чувствует. Не успевший понять и пережить своего горя сына, покинутого и непонятого отцом, не разобравшегося со своим телом и самооценкой. Я не мог уйти, мать просила посидеть еще и выходила на новый круг смеха, слез, воя и криков. Я ненавижу как это сложилось.
Ненавижу эту бессмысленно причиненную боль. Я не могу полноценно обвинять в чем-либо мать – как можно? как можно обвинять человека в том, что сделали ее родители? в том, как все это офисно-мышиное или театрально-богемное окружение отреагировало на рак и оставило её? – я иду глазами дальше на её родителей и понимаю, что там тоже не найду виноватого.
Я не хочу решать это пьянством как они все, потому что это не решение. Я не хочу делать этого ни с кем, особенно со своими детьми. Я знаю, как моя мать не хотела делать своего со мной – но сделала другое, и боже мой как мне плохо теперь.
Становится ли легче, когда это пишу? Проходит какой-то приступ злобной обиды, и мне действительно становится легче, но это такое следствие последствия, что за спадающим напряжением злости наталкиваюсь на холодную стену страха наделать в другой душе похожих бед. И ты один один один один перед этой стеной и жалко становится очень себя.
Жалость одиночества. Беспросветная невозможность выражения этой боли. Сама мысль того, что единственное существо всего этого белого света, способное тебя понять, суть есть причина этой боли, отрезает возможность об этом поговорить. Никто не почувствует того же, что чувствуешь ты.
Сейчас у меня получилось вернуться в чат и написать «люблю тебя, мамуля». Это все еще единственное существо всего этого белого света, способное понять меня. И эту боль она тоже способна будет понять, только мне так пока от нее больно вперемешку с этой клятой жалостью к себе, что у меня не получается взять и заговорить об этом. «Вернуть это», как она говорит. Я её тоже жалею и жалостью этой продлеваю этот пиздец.
Вот и эта самая невозможность выражения – voila! Я не только жил с этими полу-болями, невыраженными и гниющими, но и довольно рано заметил их такими – и от этого они стали болеть еще больше, хотя, конечно, это был шаг к освобождению от них. Так давно это часть меня, что я почти не заметил, как боль утраты отца рассыпалась и растворилась во мне. Так давно это часть меня, что в невозможности выразить боль от войны я стал чувствовать себя нормально.
Невыражаемое или невыразимое – это не бессмысленное. Это совершенно явная и четкая боль, которую я не хочу отдавать адресно, таким образом причиняя её. Мои пять месяцев настукивания «бессмысленных» (всё, теперь буду это закавычивать) текстов для слайдов показали мне, что я на самом деле пользуюсь этой пустотностью для выхода своей боли.
Красиво, конечно, звучало то, что я хочу показать труд художника, сделать что-то трудоемкое ради чего-то трудоемкого, но никто ведь не чувствовал в этом реальной причины. Реальная причина моего упорства в закрашиваниях ощущалась, но не была явлена сначала, а именно: я нашел способ невербального – и что еще важнее – нефигарутивного выхода этой боли. Поэтому я и чувствую себя как никогда честным и ничем больше по-настоящему заниматься не хочу, и – поскольку в этом проглядывается реальный выход из порочного круга насилия – и не буду.
20.07
От слов тошнит, ищи их ищи ищи, пока не вырвет.
Вот эта тошнота должны быть сформулирована. Усталость от больших будничных маленьких высоких слов словечек выражений.
Интерес – лживое слово, меня не интересует «коммуникативный потенциал невербального выражения искусством». Мне эта повсеместная привычка к слововыражению отвратительна. Я хочу замолчать и говорить без слов.
Я хочу замолчать. Я не хочу перестать выражать. Я хочу замолчать словами.
Моя художественная практика построена на идее, что слова – несостоятельная форма обмена опытом. Работая с живописным медиумом, я продолжаю эту идею отказом от цвета и образности. Чтобы сделать эту немоту видимой, я создаю произведение трудоемким способом. Созданные одинаково, мои работы представляют собой уникальный отпечаток вложенных усилий в определенное время в определенном месте. Длительностью многосерийных проектов я стремлюсь показать, насколько же велико то невыразимое, что мы так тщимся сформулировать привычным языком слов и образов.