Привет.
Подождите, скручу самокрутку.
Ммм. Так вот.
Верните сюда значок. И табельное тоже.
Буквы-буквы-буквы. Я не хотел переставать сюда писать, но когда оно начало отмирать, мне было и жалко и не жалко одновременно. Я стал писать постоянно на работе, писать без конца, и это под чужими взглядами росло, совершенствовалось, становилось логичным, законченным, понятным другим людям. Но если какие обрезки мысленного мусора и оставались, то из этих кусков можно было только собрать пулю с конкретной целевой аудиторией. А здесь нельзя иметь целевую аудиторию. Я не могу иметь целевую аудиторию.
Это все очень странно ощущается. У меня осталось себя на несколько дней, а потом я должен буду озвучить решение – сдать себя в аренду на чуть-чуть или на подольше. Я не писал сюда, но я натурально мучал себя разными ощущениями последние полтора года. Моя словесная рыбалка доводила меня до исступления, я сидел на складном стульчике и ронял в руки голову, хотелось убежать от компьютера, выть и плакать. В какой-то момент я решил, что это не нормальный этап взросления, а проблема. В мае я объявил экипажу – я хочу покинуть лодку, которая спасла меня почти три года назад и плыть самостоятельно. И ушел в отпуск. Я отвернулся от корабля, зажмурился и попытался представить, что его нет. На исходе 10-го дня я испугался.
Скручу-ка я еще одну самокрутку. Будет, наверное, плохо, но надо же мне как-то разогреться.
Да.
К слову сказать, да, самокрутка сейчас – мой единственный вариант растереться социальной смазкой. Пить я так и не начал. Нож гильотины 2020-го упал, и мне стало омерзительно пить. Я отхлебывал пива и мне становилось плохо – не так, как это обычно бывало в периоды наших с ним мелких, как это кажется сейчас, разногласий, а прям, блять, натурально хуйово. После одного глотка пива на меня нападала вся моя физика и не-физика, все эти люди вокруг со стаканами начинают казаться сумасшедшими, весь этот смех, зубы, потные майки, рукопожатия, запахи, вонючие ботинки на женском ароматном шарфе, пальцы, руки, все это вокруг становилось гадким. Хотелось рычать на окружающее и бежать вон. Короче, я не пью.
Да. Так вот я здесь, с самокруткой, желанием уйти со стабильной работы и страхом, что я никогда в жизни не сделаю чего-то стоящего. Стоящего моего существования, я имею ввиду. Сейчас я рисую, но это все не имеет никакой жизни. За ним чего-то не стоит.
Это что-то я хочу найти, нащупать. Я умею искать и пробовать, я умею тыкаться и плыть по этим ужасным, ужасным, ужасным, ужасным, ужасным, ужасным, ужасным волнам ненависти и презрения к себе и своему труду. У меня есть поддержка, у меня есть правильные слова в голове. У меня есть инструменты. У меня есть пространство. На первый взгляд, этого, кажется, достаточно. Очень даже! Но страху этого мало.
Что чувствует человек, который отправляется в плавание? Надо как-то принять, что его судьбой отныне будет управлять ветер, переменная величина без совести. Этот человек должен быть уверен в себе. В своих умениях, в своей голове, в своем сердце, в своих ощущениях. Принять все эти вещи в себе – легкий трюк по сравнению с тем, чтобы быть в них уверенным.
Ощущение похоже вот на что.
Когда пускаешь бумажный самолетик, где-то внутри раздается легкий щелчок.
Такой же щелчок происходит, когда проводишь линию в чистой тетради.
А еще когда отправляешь сообщение с признанием в любви.
Этот щелчок – осознание пущенной в ход энергии. И, почему-то, это очень страшно.
Мда. Я скрутил еще одну и осмотрелся. У меня на стене, – а это теперь еще и мой мольберт, – какая-то несуразица. Мне не нравится. Тарелки грязные на столе, а на полу куча беленного картона с черными людьми. Я их тоже немного стесняюсь. Когда рисовал их, я чувствовал, – как это у Достоевского называется, – что я летел. Не в смысле птичьего красивого полета, а летел кубарем, когда остановиться уже невозможно. Это закончилось, и они тут, вокруг меня, и я вынужден их опубликовывать в инстаграме. Страшная практика, но я не могу не показывать мой мусор. Об этом я когда-то сюда уже писал – я не творческий, к сожалению (?), человек, но творящий.
Мечтаю когда-нибудь встретить на своей картонке/бумажке/холсте что-то, с чем у меня произойдет химия после акта творения, но пока тишина. Единственное, что спасает меня – осознание, что закрой я двери всем этим ребятам, я никогда не встречу то самое. А пока я вынужден сидеть в дверях, рисовать, рисовать, рисовать, рисовать, пускать всякий сброд, извиняться перед людьми в гостиной, знакомить их всех друг с другом, и ждать, пока среди гостей окажется кто-то интересный. Бывает зайдет кто-то симпатичный, я к нему подбегаю, прошу позвать еще таких же. А там чушь и глупость. Кто-то немного восхищается мной, вот какой-де коммуникабельный хуй, но они не знают, что все это – бульканье грязной воды в ожидании питьевой.
Вот так на словах это тоже звучит как нормальный процесс. Но страху этого мало. Вода-то не идет. В комнатах толкучка. Я жду и смотрю по сторонам. От того только хуже. У кого-то приемы убедительнее – объявления там на входе правильные, напитки бесплатные, – а у кого-то поток пошел и все как бы замечательно. А ты сидишь, ждешь и натурально бездействуешь.
Мне нужна еще одна самокрутка. Будет точно плохо. Но я уже разогрелся.
Ммм.
Вот еще. Я писал здесь годами и каждый раз я относился к написанному никак. Что-то мне казалось чудным, иногда интересным, но я никогда не думал о своих буквах как о пубертатных выкрутасах. Мои теперешние штуки мне кажутся плоским и понятным от А до БЛЯ страхом. Более того, я старался повернуть голову в обе стороны и обозреть все горизонты этого страха, подумать над ним и вываливать это сюда вот так вот. Ну разве этого никогда ни у кого не было? Ну разве вся массовая культура не кишит историями сомневающихся, страшащихся отвественности людей? Ну разве это не должно быть именно так?
Да конечно!
Могу сказать только, что я совершенно перестал бояться обыкновенности. Мне кажется, она недооценена. Мне когда-то казалось, что ее не чураются только зомби, люди с вечно заспанными лицами, которые остановились. У некоторых, особенно у тех, кто постоянно всем недоволен, наверное, что-то действительно остановилось, но я хочу и могу идти, пусть и обыкновенными путями. Только стремно.
Меня всего трясет, я, кажется, умею любить этот момент и как будто бы даже держать где-то в голове, что это – правильно, но... Но, наверное, каким-то шагам недостает уверенности от мысли, что за ними ничего сверхъестественного не будет. Вот это другое лицо обыкновенности меня продолжает пугать. Ты решишься, ты наступишь в эту лаву и поймешь, что это такая же трава, как и до этого. Отдышишься и поймешь, что теперь тебе и тут мало места.
Впрочем, иначе и нельзя. Это уже экзистенциальненькое.
Мне кажется, весь мир меня поддерживает с этимувольнением отплытием. Сами знаете, как это бывает. Случайные ютуб-ролики об этом, старый сериал неожиданно об этом же, девушка, родители, друзья. Но потом вся эта куча людей вежливо наклоняется к тебе и спрашивает – а потом ты что? Некоторые не наклоняются, некоторые из них знают, что я потом обязательно что-то. Но ни они, ни я вообще не в курсах что. Не стану же я объяснять всему миру про то, как я дверях, как люди ходят, как я жду, что это все, как вода в трубе, ну знаете, надо подождать и пойдет. Это ненадежно. Это безрассудно.
Еще одну скручу.
Однажды мне написала вконтакте незнакомая читательница этого блога. Если читаешь – привет. Обычно я и с близкими друзьями его не обсуждаю, считая это за черт знает какое табу, а тут – привет, такая проза, хотелось поговорить с тем, кто такую прозу пишет. Разговора не вышло, я, кажется, должен был лить какой-то текст, а оно ну как-то не к месту было и вообще. И вот я смотрю на дымящуюся кучу текста и думаю – вот так проза.
Ладно. Для пущего кошмара напихаю сюда сухарей из заметок с прошедшего сентября. Вообще, я думал что их не будет совсем, настолько я наладил поток рабочей рыбы, но нет.
Хотя нет, я это лучше следующим куском вывалю. Не хочу мешать.
Увидимся.
Подождите, скручу самокрутку.
Ммм. Так вот.
Верните сюда значок. И табельное тоже.
Буквы-буквы-буквы. Я не хотел переставать сюда писать, но когда оно начало отмирать, мне было и жалко и не жалко одновременно. Я стал писать постоянно на работе, писать без конца, и это под чужими взглядами росло, совершенствовалось, становилось логичным, законченным, понятным другим людям. Но если какие обрезки мысленного мусора и оставались, то из этих кусков можно было только собрать пулю с конкретной целевой аудиторией. А здесь нельзя иметь целевую аудиторию. Я не могу иметь целевую аудиторию.
Это все очень странно ощущается. У меня осталось себя на несколько дней, а потом я должен буду озвучить решение – сдать себя в аренду на чуть-чуть или на подольше. Я не писал сюда, но я натурально мучал себя разными ощущениями последние полтора года. Моя словесная рыбалка доводила меня до исступления, я сидел на складном стульчике и ронял в руки голову, хотелось убежать от компьютера, выть и плакать. В какой-то момент я решил, что это не нормальный этап взросления, а проблема. В мае я объявил экипажу – я хочу покинуть лодку, которая спасла меня почти три года назад и плыть самостоятельно. И ушел в отпуск. Я отвернулся от корабля, зажмурился и попытался представить, что его нет. На исходе 10-го дня я испугался.
Скручу-ка я еще одну самокрутку. Будет, наверное, плохо, но надо же мне как-то разогреться.
Да.
К слову сказать, да, самокрутка сейчас – мой единственный вариант растереться социальной смазкой. Пить я так и не начал. Нож гильотины 2020-го упал, и мне стало омерзительно пить. Я отхлебывал пива и мне становилось плохо – не так, как это обычно бывало в периоды наших с ним мелких, как это кажется сейчас, разногласий, а прям, блять, натурально хуйово. После одного глотка пива на меня нападала вся моя физика и не-физика, все эти люди вокруг со стаканами начинают казаться сумасшедшими, весь этот смех, зубы, потные майки, рукопожатия, запахи, вонючие ботинки на женском ароматном шарфе, пальцы, руки, все это вокруг становилось гадким. Хотелось рычать на окружающее и бежать вон. Короче, я не пью.
Да. Так вот я здесь, с самокруткой, желанием уйти со стабильной работы и страхом, что я никогда в жизни не сделаю чего-то стоящего. Стоящего моего существования, я имею ввиду. Сейчас я рисую, но это все не имеет никакой жизни. За ним чего-то не стоит.
Это что-то я хочу найти, нащупать. Я умею искать и пробовать, я умею тыкаться и плыть по этим ужасным, ужасным, ужасным, ужасным, ужасным, ужасным, ужасным волнам ненависти и презрения к себе и своему труду. У меня есть поддержка, у меня есть правильные слова в голове. У меня есть инструменты. У меня есть пространство. На первый взгляд, этого, кажется, достаточно. Очень даже! Но страху этого мало.
Что чувствует человек, который отправляется в плавание? Надо как-то принять, что его судьбой отныне будет управлять ветер, переменная величина без совести. Этот человек должен быть уверен в себе. В своих умениях, в своей голове, в своем сердце, в своих ощущениях. Принять все эти вещи в себе – легкий трюк по сравнению с тем, чтобы быть в них уверенным.
Ощущение похоже вот на что.
Когда пускаешь бумажный самолетик, где-то внутри раздается легкий щелчок.
Такой же щелчок происходит, когда проводишь линию в чистой тетради.
А еще когда отправляешь сообщение с признанием в любви.
Этот щелчок – осознание пущенной в ход энергии. И, почему-то, это очень страшно.
Мда. Я скрутил еще одну и осмотрелся. У меня на стене, – а это теперь еще и мой мольберт, – какая-то несуразица. Мне не нравится. Тарелки грязные на столе, а на полу куча беленного картона с черными людьми. Я их тоже немного стесняюсь. Когда рисовал их, я чувствовал, – как это у Достоевского называется, – что я летел. Не в смысле птичьего красивого полета, а летел кубарем, когда остановиться уже невозможно. Это закончилось, и они тут, вокруг меня, и я вынужден их опубликовывать в инстаграме. Страшная практика, но я не могу не показывать мой мусор. Об этом я когда-то сюда уже писал – я не творческий, к сожалению (?), человек, но творящий.
Мечтаю когда-нибудь встретить на своей картонке/бумажке/холсте что-то, с чем у меня произойдет химия после акта творения, но пока тишина. Единственное, что спасает меня – осознание, что закрой я двери всем этим ребятам, я никогда не встречу то самое. А пока я вынужден сидеть в дверях, рисовать, рисовать, рисовать, рисовать, пускать всякий сброд, извиняться перед людьми в гостиной, знакомить их всех друг с другом, и ждать, пока среди гостей окажется кто-то интересный. Бывает зайдет кто-то симпатичный, я к нему подбегаю, прошу позвать еще таких же. А там чушь и глупость. Кто-то немного восхищается мной, вот какой-де коммуникабельный хуй, но они не знают, что все это – бульканье грязной воды в ожидании питьевой.
Вот так на словах это тоже звучит как нормальный процесс. Но страху этого мало. Вода-то не идет. В комнатах толкучка. Я жду и смотрю по сторонам. От того только хуже. У кого-то приемы убедительнее – объявления там на входе правильные, напитки бесплатные, – а у кого-то поток пошел и все как бы замечательно. А ты сидишь, ждешь и натурально бездействуешь.
Мне нужна еще одна самокрутка. Будет точно плохо. Но я уже разогрелся.
Ммм.
Вот еще. Я писал здесь годами и каждый раз я относился к написанному никак. Что-то мне казалось чудным, иногда интересным, но я никогда не думал о своих буквах как о пубертатных выкрутасах. Мои теперешние штуки мне кажутся плоским и понятным от А до БЛЯ страхом. Более того, я старался повернуть голову в обе стороны и обозреть все горизонты этого страха, подумать над ним и вываливать это сюда вот так вот. Ну разве этого никогда ни у кого не было? Ну разве вся массовая культура не кишит историями сомневающихся, страшащихся отвественности людей? Ну разве это не должно быть именно так?
Да конечно!
Могу сказать только, что я совершенно перестал бояться обыкновенности. Мне кажется, она недооценена. Мне когда-то казалось, что ее не чураются только зомби, люди с вечно заспанными лицами, которые остановились. У некоторых, особенно у тех, кто постоянно всем недоволен, наверное, что-то действительно остановилось, но я хочу и могу идти, пусть и обыкновенными путями. Только стремно.
Меня всего трясет, я, кажется, умею любить этот момент и как будто бы даже держать где-то в голове, что это – правильно, но... Но, наверное, каким-то шагам недостает уверенности от мысли, что за ними ничего сверхъестественного не будет. Вот это другое лицо обыкновенности меня продолжает пугать. Ты решишься, ты наступишь в эту лаву и поймешь, что это такая же трава, как и до этого. Отдышишься и поймешь, что теперь тебе и тут мало места.
Впрочем, иначе и нельзя. Это уже экзистенциальненькое.
Мне кажется, весь мир меня поддерживает с этим
Еще одну скручу.
Однажды мне написала вконтакте незнакомая читательница этого блога. Если читаешь – привет. Обычно я и с близкими друзьями его не обсуждаю, считая это за черт знает какое табу, а тут – привет, такая проза, хотелось поговорить с тем, кто такую прозу пишет. Разговора не вышло, я, кажется, должен был лить какой-то текст, а оно ну как-то не к месту было и вообще. И вот я смотрю на дымящуюся кучу текста и думаю – вот так проза.
Ладно. Для пущего кошмара напихаю сюда сухарей из заметок с прошедшего сентября. Вообще, я думал что их не будет совсем, настолько я наладил поток рабочей рыбы, но нет.
Хотя нет, я это лучше следующим куском вывалю. Не хочу мешать.
Увидимся.