Я вчера чистил вареное яйцо и уронил половинку скорлупы на пол. От хруста этой самой скорлупы на кухне я и проснулся.
Неужели в этом месяце, на этой неделе, сегодня и сейчас? Боже!
Я начал лихорадочно щупать комнату глазами - такой бардак! я так не готов! Эти перчатки сюда, носок заправить можно туда, а клей, бумажки, салфетки, мятые монеты, старые блестящие купюры, сломанные спички, прокуренный кашель, одышка, барабанную палочку, рваный рюкзак, 978 пустую пачку сигарет, мусорные мешки, гнутые ножи, три с половиной паспорта, чужой карандаш и гнилое яблоко можно убрать в этот ящик.
В нервной судорожной спешке, как паук, орудуя всеми членами, я старался привести все в порядок, так было нужно, как иначе, боже, это ужасно, простыня! когда я это.. ладно, ее можно снять, пойдет туда.
Я шелестел, но все время прислушивался к шорохам в коридоре - я искал слухом продолжение шагов, но была тишина. Мне не могло послышаться. Это шутки. Надо быть готовым.
Бычки проглотить, скотч отклеить, подушки и мокрый конверт убрать, никотиновые разводы с мундштука слизать, зажигалку заправить и протереть, третий тапок уничтожить, шторы поправить, клавиатуру простить и не забыть вылить из пепельницы соевый соус.
Пижама промокла от пота, суматоха перерастала в панику. Паника перерастала в безумие. Пальцы сводило, голова горела, а стопы леденели. Я не успею. Он увидит.
"Рюмочка". Уборка остановилась - я весь скрючился. Ненавижу это слово. Оно гадкое, липкое и какое-то чудовищно мерзкое. Рю-моч-ка. У, блять! Откуда я его сейчас взял?
Уборка превратилась в утилизацию, я рвал, швырял, глотал, мял, комкал, гнул. Я не волновался. Это был страх.
В рванье, весь измазанный в чернилах и с парой слипающихся икеевских ножниц в руке, я упал посреди разгрома. Я давно уже не слышал шагов. Последнее, что помню - боль в стопе.
Было непонятно, мерещатся мне звуки или нет. Я сидел на кровати. Меня знобило и я боялся шевельнуться - я слишком долго сидел неподвижно. Так долго, что невольно начинаешь воспринимать свою неподвижность как достижение бурной деятельности, воздвигнутый храм твоего спокойствия. Пока это все тебе не надоедает и ты бьешь по рычагам - нога опускается на пол.
Я так устал, что даже не удивился когда пол ответил непривычным ощущением. Я вернул ногу с пола и посмотрел на подошву.
Неужели в этом месяце, на этой неделе, сегодня и сейчас? Боже!
Я начал лихорадочно щупать комнату глазами - такой бардак! я так не готов! Эти перчатки сюда, носок заправить можно туда, а клей, бумажки, салфетки, мятые монеты, старые блестящие купюры, сломанные спички, прокуренный кашель, одышка, барабанную палочку, рваный рюкзак, 978 пустую пачку сигарет, мусорные мешки, гнутые ножи, три с половиной паспорта, чужой карандаш и гнилое яблоко можно убрать в этот ящик.
В нервной судорожной спешке, как паук, орудуя всеми членами, я старался привести все в порядок, так было нужно, как иначе, боже, это ужасно, простыня! когда я это.. ладно, ее можно снять, пойдет туда.
Я шелестел, но все время прислушивался к шорохам в коридоре - я искал слухом продолжение шагов, но была тишина. Мне не могло послышаться. Это шутки. Надо быть готовым.
Бычки проглотить, скотч отклеить, подушки и мокрый конверт убрать, никотиновые разводы с мундштука слизать, зажигалку заправить и протереть, третий тапок уничтожить, шторы поправить, клавиатуру простить и не забыть вылить из пепельницы соевый соус.
Пижама промокла от пота, суматоха перерастала в панику. Паника перерастала в безумие. Пальцы сводило, голова горела, а стопы леденели. Я не успею. Он увидит.
"Рюмочка". Уборка остановилась - я весь скрючился. Ненавижу это слово. Оно гадкое, липкое и какое-то чудовищно мерзкое. Рю-моч-ка. У, блять! Откуда я его сейчас взял?
Уборка превратилась в утилизацию, я рвал, швырял, глотал, мял, комкал, гнул. Я не волновался. Это был страх.
В рванье, весь измазанный в чернилах и с парой слипающихся икеевских ножниц в руке, я упал посреди разгрома. Я давно уже не слышал шагов. Последнее, что помню - боль в стопе.
Было непонятно, мерещатся мне звуки или нет. Я сидел на кровати. Меня знобило и я боялся шевельнуться - я слишком долго сидел неподвижно. Так долго, что невольно начинаешь воспринимать свою неподвижность как достижение бурной деятельности, воздвигнутый храм твоего спокойствия. Пока это все тебе не надоедает и ты бьешь по рычагам - нога опускается на пол.
Я так устал, что даже не удивился когда пол ответил непривычным ощущением. Я вернул ногу с пола и посмотрел на подошву.